Книга: Слуга царю...
Назад: 8
Дальше: 10

9

День выдался не по-апрельски неуютным, редкостно холодным и промозглым даже для петербургской весны, и так не слишком-то теплой. По серому, как грязная пехотная шинель, низкому небу проносились растрепанные клочья облаков, казалось едва не касавшиеся Петропавловского шпиля. Время от времени начинал сыпать мелкий, как манная крупа, снежок, сужающий поле зрения до нескольких десятков метров.
Александр бросил взгляд на сине-красные ряды своих улан, замыкавших полукаре войск, выстроившихся по периметру невеликой размерами новорожденной площади Александра IV, и испытал отеческое удовлетворение. Слава богу, ветер дул в спины неподвижно сидящим в седлах кавалеристам, а не сек колючей крупой щеки, как преображенцам и стрелкам Гвардейского экипажа, шеренги которых образовывали ножки огромной буквы «П», замыкавшей внутри себя бесформенную громаду памятника, скрытую до срока от глаз полощущейся под яростными порывами ветра парусиной. Самому ему, увы, ветер швырял полные пригоршни колючих снежинок прямо в физиономию, равно как стоявшим рядом с ним командиру Гвардейского Флотского экипажа барону Федору Георгиевичу Толлю – правнуку того самого, прославленного исполняющему обязанности командира Преображенского полка лейб-гвардии полковнику князю Леониду Михайловичу Горчакову и еще нескольким сотням приглашенных, как значилось в официальном релизе, «членов Государственного совета, государственной Думы, сенаторов, генералов и адмиралов, фрейлин и статс-дам, губернских и уездных предводителей и представителей дворянства, петербургских, губернских и земских властей, выборных представителей сословий и общественных организаций, депутаций от учебных заведений и прочая».
Чего, однако, жаловаться: на пару шагов впереди стоял, заложив руки в белоснежных перчатках за спину, сам государь в шинели Преображенского полка, шефом и полковником которого по вековой традиции являлся, тоже не пряча лицо от снега и пронизывающих порывов ветра.
«Слава Всевышнему, государыня с цесаревичем не присутствуют при церемонии, – подумал Бежецкий, незаметно перенося вес тела с уставшей на другую ногу. Ему, конечно, еще со времен службы во дворце, да и по циркулировавшим вокруг свершающегося теперь события сплетням, было известно о прохладном отношении к затее мужа Елизаветы Федоровны, воспользовавшейся сейчас недомоганием сына, чтобы манкировать своим и его участием. – Холодрыга-то прямо-таки февральская! И это после теплой Пасхальной недели!»
Памятник отцу Николая II императору Александру IV, скрывавшийся сейчас под серой тканью чехла, творение еще недавно никому не известного скульптора Левона Тер-Оганесяна, теперь модного и всеми уважаемого, был воздвигнут в центре Ватного острова (спешно переименованного в Александровский), лежащего у правого берега Малой Невы между Тучковым и Биржевым мостами.
Ватный остров был избран покойным Александром IV, большим оригиналом и героем множества анекдотов, в качестве своей резиденции. Подобно пращуру своему Павлу Петровичу, Александр Петрович Зимний дворец не любил (как в конце концов оказалось – небезосновательно) и предпочитал проводить время в Царском Селе. В 1989 году, вероятно вдохновленный живучей легендой о «дворце Бирона», он задумал отстроить на небольшом острове, отделенном от Петровского протокой, новый дворец, целиком и полностью отвечавший его своеобразным представлениям о безопасности, повелев снести старинные, осьмнадцатого столетия еще складские здания и спиртоочистительный завод (из-за чего Александр Благословенный, как известно любивший и умевший выпить, конечно, испытывал необычайные муки совести), но не успел…
Заваленный строительным мусором неопрятный островок торчал почти десять лет как бельмо на глазу у всего города, служа немым напоминанием о кратковременном и нелепом правлении царя-бретера и вызывая никому не нужные вопросы у иностранцев, пока его величество не решил (или ему подсказали), что пришло время увековечить память беспутного батюшки.
Был объявлен всеимперский конкурс на лучший проект памятника, выигранный, как уже упоминалось выше, безвестным Тер-Оганесяном, оттеснившим, вопреки ожиданиям, на задний план таких прославленных мастеров резца и кисти, как Солодовский, Бернье-Леруаяль и Никодимов. Злые языки, включая покойного друга Бежецкого Матвея Владовского, утверждали о далеко не шапочном знакомстве скульптора с неким лицом из ближайшего окружения и неких «обстоятельствах»… Но памятник и в самом деле был оригинален – не конный и не пеший: поднявшийся на дыбы могучий конь, олицетворяющий, как значилось в пояснительных документах к проекту, «Великую Россию», едва удерживаемый за узду скромным на его фоне императором. То, что конь удался уроженцу Кавказа гораздо лучше самого «виновника торжества», да и композиция смахивала на знаменитых клодтовских коней, после Высочайшего одобрения не интересовало никого. Мусор и все следы неудавшегося строения были ударными темпами убраны, сам остров окультурен, соединен с «большой землей» несколькими горбатыми мостиками, стилизованными под старину и украшенными фонарями, и превращен в парк, в центре которого на миниатюрной площади и разместили монумент…
Александра вывело из задумчивости появление ветхого старичка в развевающемся по ветру церковном облачении, напяленном, судя по общей бочкообразности фигуры, на теплую душегрейку (и не одну!), влекомого под руки к подножию рвущейся с пьедестала тряпичной громады двумя служками в черных рясах.
Митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Антоний начал дрожащим голосом торжественный молебен, и все присутствующие, за исключением замерших в почетном карауле войск, опустились на колени…
* * *
Молебствие изрядно затянулось, и замерзший Бежецкий, тоскливо думающий о частенько в последнее время дающих о себе знать почках – привете из разгульной и удалой юности, не раз уже слышал за спиной недовольный шепоток того или иного менее терпеливого, чем он, гостя. Однако государь, подавая пример подданным, был неподвижен, и оставалось только ждать…
Наконец сопровождаемый сдержанным одобрительным гулом из задних рядов митрополит троекратно провозгласил вечную память, и император, а за ним и все остальные, поднялись с колен.
– На караул! – скомандовал Николай Александрович, и его звонкий голос далеко разнесся вокруг, отлично слышимый даже без многочисленных репродукторов.
По черно-сине-красно-зеленым шеренгам пронесся слитный металлический лязг, и под тусклым петербургским небом слаженно сверкнули ровные, будто отбитые бечевкой, ряды штыков и сабельных клинков. Александру показалось, что его уланы взяли «на караул» заметно четче преображенцев и флотских.
«Молодцы! – довольно подумал Бежецкий, как и любой командир, гордящийся выучкой своих подопечных. – Не зря я их гонял!»
Глаза сами собой отыскали в строю бледного от волнения Петеньку Трубецкого, замершего на правом фланге своего взвода.
Перекрывая все звуки, грохнул орудийный залп с Екатерининского равелина Петропавловской крепости и, словно отвечая ему, с военных кораблей, замерших на Неве. Еще и еще, еще и еще… Когда, оглушив всех собравшихся, отгремел последний залп салюта, медью грянул «Преображенский марш» в исполнении замерзшего в ожидании оркестра, а с первыми его тактами дрогнуло и поползло вниз бесформенное серое покрывало, открывая взгляду собравшихся то, ради чего они здесь собрались…
Митрополит Антоний, приблизившись к бронзовому истукану, вознесшемуся над толпой на добрых пять метров, окропляя его святой водой, провозгласил многолетие российскому войску и верноподданным, после чего те же служки увлекли его прочь.
В руку Александра ткнулось что-то жесткое и, скосив глаза, он увидел венок из еловых веток, перевитый черной с золотыми буквами лентой.
«Благочестивейшему, Самодержавнейшему Великому государю Нашему Александру Петровичу от…»
Государь уже принял свой венок и приготовился возложить его к подножию монумента, когда к нему шагнул министр двора Васильчиков и озабоченно зашептал что-то на ухо.
– Вы так считаете?..– громко переспросил Николай Александрович. – Ах, это ОН так считает!..
Окинув веселым взглядом своих прозрачных светло-голубых глаз собравшихся, император объявил:
– Только что мне сообщили, господа, что наш личный фотограф господин Почепцов считает заранее выбранный и оговоренный ракурс не совсем подходящим для съемки! Каково?..
Переждав ропот, смешки и выкрики с мест, государь добавил:
– Однако поскольку мы, государи земные, являемся только фигурами на вечной шахматной доске, а историю делают именно они – фотографы, кинематографисты, писатели и другие художники, – я подчиняюсь насилию, господа! Куда, вы считаете, сударь, я должен возложить венок?..
Напряжение, вызванное минутной заминкой, спало, и под торжественные звуки «Боже, царя храни…» император, слегка приподняв на полусогнутых руках свой венок, не торопясь зашагал к гранитному пьедесталу. Жужжали десятки кино-, видео– и телекамер, сверкали блицы фотовспышек, суетились приглашенные журналисты, уже готовясь интервьюировать собравшихся здесь высокопоставленных лиц. Одна из вспышек так ослепила Бежецкого, что он на секунду вынужден был прикрыть глаза…
* * *
…Над головой черными воронами летали какие-то клочья, а может быть, вороны, напоминающие обрывки каких-то черных тряпок. К клубящимся в небесах серым вихрям добавилось что-то ощутимо тяжелое, заволакивающее видимый глазу сектор. И все это происходило на фоне ровного неумолчного гула, похожего на ворчание мощного трансформатора или иного электрического монстра.
Бежецкого занимал только один вопрос, назойливо, словно готовый свалиться набок волчок, вращающийся во внезапно отупевшем мозгу: «Почему видно только небо, и ничего вокруг?..» Он крутил и крутил этот волчок, до конца не понимая смысла вопроса и уж точно не зная ответа…
Потом в «сектор обзора» инородным телом вплыла чья-то голова в безобразно сбитом на ухо кивере с обломанным султаном, немо разевающая рот, словно диктор в телевизоре с выключенным звуком. Очень знакомая голова, между прочим… Да ведь это Петрушка Трубецкой собственной персоной!
Бежецкий было сделал «недорослю» замечание о недопустимом пренебрежении нормами устава относительно ношения парадной формы одежды, да еще в присутствии государя, но, не договорив, понял, что сам не слышит своих слов, а ощущает только какое-то периодическое болезненное давление на барабанные перепонки, и так перегруженные мощным гулом. Удивившись, он хотел поделиться с симпатичным ему подчиненным своим открытием, но тот уже исчез из поля зрения, а какая-то непреодолимая сила вздернула полковника вверх, заставив принять иное положение…
Переждав секундную дурноту, Александр понял, что сидит, прислоненный спиной к чему-то твердому, а вокруг расстилается совершенно незнакомый пейзаж: какие-то груды, то неподвижные, то слабо шевелящиеся, какое-то массивное сооружение, похожее на полусгнивший и безобразно обломанный коренной зуб, какие-то темные пятна, скрывающиеся в серебристых вихрях и туманных полосах…
Гулко щелкнуло где-то справа, и с той же стороны прорезалась какофония звуков: визг, плач, хрип, конское ржание, стоны, нечленораздельные крики… Одновременно Бежецкий ощутил на лице поток теплой жидкости и машинально дотронулся рукой до подбородка.
По ладони, обтянутой некогда белой лайкой, свободно лилось что-то ярко-алое…
– Александр Павлович!.. Александр Павлович!..– послышался голос Трубецкого, хотя и неузнаваемо искаженный гулом в левом ухе.
«Что за несносный мальчишка! Нет, несомненно наказать, и примерно, за несоблюдение субординации… Стоп! Что это со мной?»
Почти придя в себя, Александр уже другими глазами огляделся вокруг.
Где памятник? Где войска? Где император, черт побери?..
Отталкивая поручика, вместо того чтобы опереться на его руку, Бежецкий с грехом пополам поднялся на дрожащие ноги и оглянулся.
Ужасающее зрелище предстало перед ним.
Вся площадь была покрыта грудами тел, человеческих и конских, неподвижных или слабо шевелящихся, ползущими и ковыляющими непонятно куда фигурами, разного размера обломками и непонятными кусками чего-то страшного, а на месте еще мгновение назад величественного памятника возвышалось что-то похожее на косо спиленный древесный пень… Снег, повалив гуще, уже покрывал чудовищную картину смерти и разрушения своим милосердным покрывалом, особенно старательно – упрямо проступающие сквозь белую кисею багряные лужи и пятна.
– Государь! – прокричал князь, тряся поручика Трубецкого, бледного, словно снег. – Что с государем?..
Отшвырнув в сторону бессловесного Петеньку, он двинулся, шатаясь, в ту сторону, где должен был находиться император, и еще издали различил лежащую ничком фигуру без фуражки, уткнувшуюся лицом в венок и слегка уже припорошенную снегом.
Мертв?! Ранен?!!
Рухнув с размаху на колени перед лежащим телом, Александр, стараясь не смотреть на лениво расплывающуюся из-под жестких листьев дубового венка темную лужу, в которой без следа исчезали падающие снежинки, и сосредоточив взгляд на полуоторванном золотом погоне с двумя полковничьими просветами и вычурным вензелем Александра IV, ангельским крылышком топорщившимся над августейшим плечом, помедлил мгновение, прежде чем совершить святотатство – прикоснуться перемазанной своей кровью рукой к шее помазанника Божия…
Ничего… Нет, под пальцами лениво толкнулось что-то на пределе осязания, еще раз… Еще!..
– Государь жив! – прокричал изо всех сил полковник, чувствуя, как со внезапно подкатившей дурнотой исчезает гул и во втором ухе…
Проваливаясь снова в блаженную темноту, он не сопротивлялся сильным ладоням, отрывающим его за плечи от поверженного императора…
Назад: 8
Дальше: 10