Книга: Слуга царю...
Назад: 21
Дальше: 23

22

– Ну и что? – нетерпеливо спросил Владимирыч Чебрикова, прервавшего свой долгий рассказ, чтобы немного передохнуть и выкурить сигарету. – Так и не дождался ты тогда, ротмистр, Николая с ребятами?
Петр Андреевич глубоко затянулся и пожал плечами, отрицательно покачав при этом головой.
– Я возвращался туда позднее и даже прожил возле перехода несколько недель, но ни сам не смог пройти на ту сторону, ни оттуда какую-нибудь весточку получить… Камешки после моего возвращения исчезать в проеме ворот уже перестали, поэтому я заключил, что они закрылись.
– А злодея-то своего хоть сдал властям?
– Кавардовского? Конечно, сразу же, как вернулся в свой мир…
Так неожиданно встретившиеся «соратники» по былым путешествиям и их новые товарищи сидели за столом уже пятый час. На улице занялся рассвет, остыло выставленное на стол угощение, сладко похрапывал на печи Войцех, изрядно намаявшийся накануне да к тому же все равно не понимавший почти ничего из разговора на диковинном полупонятном языке, клевал носом Бекбулатов, получивший за несколько часов явно больше знаний о «потусторонних мирах», чем могла вместить с первого раза любая неподготовленная к подобному голова… Он-то, остолоп, воображал, что миров только два и связаны они друг с другом лишь в одном месте! Первопроходцем себя мнил, наивный!.. Неужели можно было попасть обратно прямо из Запорожья? Нет, ротмистр вроде что-то говорил о сложном переплетении «троп» и прихотливой их последовательности… Как жаль, что все уже закончилось и он дома. Наверное, никогда больше не встретится ему ни одна из дверей в неведомые миры…
Не встретится? Да вот же одна из них, прямо за печкой, на которой дрыхнет сейчас без задних ног пан Пшимановский! Ну-ка, ну-ка, пока проводник с графом увлечены разговором, не проверить ли, куда она ведет?
Владимир поднялся на ноги и, оглянувшись на собеседников, не обращающих на него никакого внимания, направился прямо к тому углу кухни, где в полумраке призывно светилась, переливаясь всеми цветами радуги, дверная арка, стараясь при этом шагать потише.
Уже взявшись за сияющее кольцо, заменяющее ручку, Бекбулатов оглянулся. Нет, его намерений никто не заметил…
Что-то уж больно празднично выглядит эта дверь. Неужели никто до него не обратил внимания на такую красотищу?
Словно в ответ на мысли Владимира дверь тут же потускнела, потеряла краски, подернулась пылью и паутиной, став почти неотличимой от неухоженных стен запечного закутка, даже будто бы уменьшилась в размерах… Э-э-э! Смотри не исчезни совсем! Штаб-ротмистр суетливо дернул за ручку, больше не сиявшую, а, как оказалось, бронзовую, совсем позеленевшую от времени, и, не оглядываясь больше, нырнул в темный ход, открывшийся за дверью… Мелькнуло на миг раскаяние: как же он оставил своего верного Войцеха? Да и перед стариком неудобно… Но ведь только на минуточку…
Когда дверь захлопнулась за спиной, оказалось, что коридор вовсе не настолько темен, как показалось вначале. Откуда-то издалека и чуть снизу просачивался какой-то слабый свет, позволявший видеть грунт под ногами, утоптанный множеством прошедших здесь ранее, стены, выложенные старым, совсем черным от времени кирпичом, полукруглый свод со свисающей с него бахромой – не то корнями каких-то растений, не то тяжелой от пыли насевшей за столетия паутиной…
Что же там впереди?
Ход шел слегка под уклон, причем казалось – уклон этот постоянно увеличивался, словно какой-то великан медленно, но неумолимо поворачивал гигантскую трубу хода в вертикальной плоскости. Через несколько шагов ноги уже сами собой несли Владимира вперед, каким-то непостижимым образом выбирая дорогу среди торчавших из земли камней и толстых древесных корней. В смятении оглянувшись, Бекбулатов увидел с огромным облегчением, что дверь никуда не делась, а находится все там же, в нескольких шагах за спиной, хотя ему казалось, что он пробежал под уклон уже не менее нескольких сотен метров.
Снова бросив взгляд вперед, штаб-ротмистр едва не полетел на землю от изумления.
Да-да, именно на землю, а не на утоптанный пол подземного хода! Прямо перед глазами открывалась узкая лесная тропинка, а стены и сводчатый потолок оказались не чем иным, как корявыми стволами деревьев и ветвистыми кронами, смыкающимися прямо над головой. Владимир летел очертя голову по дикому лесу, успевая только каким-то чудом уворачиваться от ежеминутно летевших в лицо могучих сучьев, стряхивать со лба липкие полотнища огромных паутин, скрипя зубами при одной мысли об их мерзких хозяевах-пауках, ненавидимых им с детства, перепрыгивать через пни и колючие кусты, выраставшие неведомо откуда прямо под ногами.
Обернуться назад было уже некогда, хотя в голове засела уверенность, что спасительная дверь по-прежнему за спиной – никуда не делась. Стоит только остановиться…
От очередной летящей в лицо узловатой ветки Владимиру пришлось уклоняться резким нырком, а после того как он выпрямился, никакого леса, тесного переплетения стволов, ветвей и сучьев вокруг не было и в помине. Его место заняла пустыня, бесплодная, сухая и жаркая, хотя солнца на небе вроде бы не было, бескрайняя… Ноги шаг за шагом увязали в песке чуть ли не до середины голени, хотя на быстроту передвижения это никак не влияло. Порой казалось, будто под ногами не крупный красноватый песок, сыпучий и легкий, как льняное семя, а топкое болото. Казалось? Ничуть нет!
Стоило подумать о болоте, как из-под ступней послышалось хлюпанье, и, обратив взгляд вниз, Бекбулатов увидел, что уже мчится по щетинистым желто-бурым кочкам, окруженным водой. Так и есть: Владимир гигантскими скачками несся по огромной, от горизонта до горизонта топи, словно акробат перепрыгивая с одной кочки на другую, причем первая сразу же, без всплеска, погружается в маслянистую, густую на вид воду, навсегда смыкающуюся на ее макушкой… Макушкой?
Оказывается, штаб-ротмистр мчался вовсе не по кочкам, а прямо по головам людей, сидящих по самые уши в воде… По головам, покрытым волосами, и лысым, рыжим, «вороным» и седым, кудрявым и гладко зализанным… В тот самый момент, когда подошва сапога Владимира готова была коснуться очередной «кочки», та услужливо поворачивалась лицом вверх, чтобы бегущий человек мог узнать ее…
В ужасе он узнавал все новые и новые знакомые лица, мужские и женские, молодые и старческие, нежные щечки юных барышень и жесткие морщины зрелых мужчин… Каждое из лиц успевало либо улыбнуться старому знакомцу, либо сурово нахмурить брови, а то и скривиться в брезгливой гримасе…
Вот, обмерев на мгновение, Владимир утопил в вонючей жиже дедушкино лицо, даже из-под воды глядящее на него с легкой грустью, вот провалилась под сапогом смеющаяся милая мордашка юной пани Сколодовской, одной из первых его белостокских «жертв», вот заколебалась перед тем, как неторопливо затонуть с раздраженной миной, обрюзгшая ряшка застреленного собственноручно при попытке к бегству торговца наркотой Йоси Барсукевича…
Смятенно взглянув вперед, чтобы увидеть, где закончится наконец эта страшная гать, Бекбулатов увидел вдали остров, над которым поднимался то ли страшный в своей неземной красоте багровый рассвет, то ли зарево пожара. Тропа вела прямо к нему, и не было сил ни остановиться, ни свернуть в сторону…
Без всплеска потонуло обиженное лицо Войцеха, но, не успев пожалеть о нем, уже занеся ногу над очередной кочкой, Владимир снова узнал знакомые черты… Не в силах наступить на лицо своего друга, он огромным напряжением воли удержался все-таки от шага…
Неведомая сила швырнула князя вперед, в холодную мокреть, тут же сковавшую движения и камнем потянувшую на дно. Мгновение, и болотная жижа обернулась льдом, не дававшим ни вздохнуть, ни пошевелиться, только облепленная ряской голова торчала теперь поплавком над зеркальной поверхностью… А издалека уже приближались чьи-то шаги…
Нечеловеческим усилием штаб-ротмистр рванулся из ледяной ловушки и, чувствуя, как шурша, она нехотя отпускает тело, с рвущим перепонки воплем вывалился…
…прямо на чистые домотканые половики чебриковской кухни.
– Эй, малой, привиделось чего?..
Над ним, сотрясаемым крупной неутихающей дрожью, склонились встревоженные лица Петра Андреевича и Берестова.
– Надо до кровати его довести, что ли… Переутомился похоже, а то и простыл… Сам-то сможешь идти?..
Владимир часто-часто закивал головой, украдкой бросив взгляд за печь.
Никакой двери там, конечно, не было…
* * *
Ох, как не хотелось ротмистру вспоминать свое возвращение в цивилизацию, тем более рассказывать о нем искренне радующемуся невозможной, казалось бы, встрече товарищу…
До сих пор стояла перед глазами ненавистная спина Кавардовского, бредущего, опустив голову, по каменистому берегу безымянной горной речушки где-то под Златоустом. Спина идущего на эшафот и точно знающего, что прошение о помиловании уже давным-давно отклонено всесильными инстанциями, уже явственно чувствующего шеей холод стального лезвия или колючую ласку пеньковой веревки… Как жалко, что не выстрелил тогда в заросший затылок, а сам не бросился обратно, в не успевший еще закрыться переход, чтобы остаться с друзьями, ставшими, оказывается, за месяцы скитаний чем-то большим, чем просто друзья, большим, чем родные, – частицей тебя самого… И очень большой, как выяснилось частицей, очень важной, если не главной, жизненно необходимой…
Нет, чувство долга, будь оно проклято, перевесило тогда все остальные чувства, заставило довести ненавидимого всей душой изгоя до финиша, сдать с рук на руки ничего не понимающим полицейским, чтобы после короткого отдыха везти собственноручно не в «родную епархию», Екатеринбург, а в столицу, чтобы уж наверняка, чтобы без каких-нибудь сбоев или накладок…
Слава богу, догадался спрятать тогда возле перехода верный «Дюрандаль», чтобы не загреметь едва ли не раньше Кавардовского в сходное с тюремным учреждение, с которым и без того разминулся только едва-едва…
Слава богу, в поезде, двухместное купе которого пришлось еще почти двое бесконечных суток делить с ненавистным бандитом, после изнурительных раздумий пришло спасительное решение, объяснявшее почти все нюансы полугодичного отсутствия не только воочию, но и в Сети, а потом чудесное появление «с добычей»…
Слава богу, не заявился сразу на свою квартиру на Гороховой, давно уже, как оказалось, бывшую чужой де-факто, а ровно месяц назад, после официального объявления графа Чебрикова, считавшегося до того пропавшим без вести, умершим, ставшую чужой де-юре…
Слава богу… Слава богу… Слава богу… Еще тысяча тысяч слава богу…
Как муторно, оказывается, это – возвращаться живым и здоровым с того света! Почти стихи…
Проза оказалась еще муторнее: насквозь фальшивое сочувствие и расспросы, мерзкие шепотки за спиной… Кавардовского, конечно, приняли под белы рученьки как не принять, но какая там награда…
Сотни отписок и отчетов, допросов, плохо замаскированных под дружеские беседы, и бесед, очень похожих на допросы, обследования, комиссии и аттестации…
Когда же вся эта канцелярско-бюрократическая лавина выдохлась и мало-помалу пошла на спад, оказалось, что в Корпусе оставаться немыслимо. Ну… не принято это, понимаете?.. Да-да, конечно, ничуть не хуже… Да-да, нисколько не проиграете… Конечно-конечно… Вам просто нужно время, чтобы прийти в себя…
Совершенно двусмысленное положение с супругой, неделю назад обвенчавшейся наконец с давно любимым человеком, вообще было неразрешимым… Развод? Аннулирование брака? А дальше? Ребус! Шарада!! Анекдот!!!..
И тогда Петр Андреевич просто сдался и сбежал… Сбежал, чувствуя, как за его спиной все наконец облегченно вздохнули. Сделали наверняка вид, что он вообще не воскресал…
Никто не чинил ротмистру препятствий в возвращении на Урал, никто не устанавливал за ним надзора, по крайней мере заметного… Наоборот, необыкновенно легко уладилось с его решением поселиться в «выморочном» доме Колуна, совершенно никчемном после прошлогоднего разгрома банды и вывоза в Екатеринбург лаборатории. Наследников у Колуна не было, и дом был продан казной за бесценок, фактически подарен. Порой Чебриков чувствовал вокруг себя некую мертвую зону, заколдованный круг, границу которого все боялись переступать, с готовностью упреждая все желания его обитателя…
Граф, словно проклятый Кавардовским, которого почитал давно уже мертвым, сам стал изгоем…
* * *
– Обжился здесь, устроился, выветрил дух колуновский, – неторопливо рассказывал Чебриков Владимирычу, жадно ловившему каждое его слово. – Сначала по два раза в день пытался пройти в «ворота», потом реже… Потом и вовсе забросил… Мысль закралась крамольная: может, нарочно не пускает меня в свое нутро Континуум? Может, напортачил я там чего?..
Разговор затянулся. Язык рассказчика уже едва ворочался от усталости, а сам он находился на той грани, за которой обычно падают в сон, будто в омут. Не в лучшем состоянии был и слушатель, тоже давно уже поведавший Петру Андреевичу всю свою нехитрую историю после расставания с ушедшими дальше, на поиски прохода в Империю, путешественниками.
– Открылся переход два месяца назад, почти день в день, но пересечь границу я не смог. – Ротмистр надолго замолчал, выколупывая из портсигара неизвестно которую по счету папиросу. – Просто не смог, и все тут… Не испугался, что снова увязну в том, вашем мире – выход-то известен. В крайнем случае переберусь в Бергланд или дальше – в Парадиз… Нет, держало что-то здесь, и все тут… Ходил, проверял нашим старым способом – камешками, звонок провел оттуда, будто гостей ждал… А сам ни ногой…
– Это у тебя, Петр Андреич, психологический барьер, – авторитетно заявил Берестов, тоже разминая в корявых пальцах папироску из «казенных», от которых давно отвык со своими козьими ножками из ядреного самосада в Блаукифере. – Я ведь по этому делу дока: сколько в психушке оттрубил, сам чуть не психиатром стал, разбираюсь маленько… Перелом какой-то должен случиться, чтобы получилось. Клин, как говорится, клином вышибают…
Чебриков махнул рукой и поднес старику на лучинке огоньку из печки. Покурили молча, подумали каждый о своем…
– Ладно, – подытожил Владимирыч. – Спать пора укладываться. Не все же одним этим байбакам дрыхнуть. – Он кивнул на разметавшегося во сне на печной лежанке Войцеха. – Тоже пора честь знать – ночь и утро напролет ведь проболтали, вон одиннадцатый час уже…
* * *
Бывший дом Колуна, придирчиво изученный Владимиром еще прошлым летом, и в самом деле разительно переменился.
О бандитской «хавире», некогда тут процветавшей, больше не напоминало ничего – кругом царили чистота и уют, а обставлено новое жилище графа Чебрикова было, скорее, в городском стиле, причем с большим вкусом. Колорит деревенского дома сохранялся, наверное, лишь на кухне с массивной свежепобеленной печью, чисто выскобленным столом и половиками (естественно, все новое – «бандитское» Петр Андреевич давным-давно выбросил) да сенцы с полным набором кадушек всех калибров и назначений, коробов и ларей, все остальное – разительно отличалось.
Многое в интерьере «поместья» напоминало Владимиру старинный дом рода Бекбулатовых в Касимове, где он провел большую и лучшую, нужно заметить, часть своего детства…
– Я тут пока не многое успел, – смущенно говорил Петр Андреевич, водя «экскурсантов» по своему жилищу, вопреки его словам имевшему вполне обжитой вид. – Вот, библиотечку свою привез, только начал распаковывать…
Слово «библиотечка» относилось к самому великолепному книжному собранию, которое Владимир видел в частном владении. Даже богатое книжное собрание Бежецкого, на глазок, значительно уступало графскому. Не будет преувеличением сказать, что перед восхищенными путешественниками сияло позолотой на разноцветных корешках, по самым скромным прикидкам, несколько тысяч томов, частью расставленных по полкам не особенно вычурных, но добротных и не лишенных некоторого изящества шкафов, частью разложенных стопками на обширном столе или просто на полу. Хотя под библиотеку граф отвел самое большое помещение дома – так называемое зало, даже на первый, беглый взгляд, было видно, что все книги здесь никак не поместятся. Косвенно подтверждали это фанерные вместительные ящики с пестрыми ярлыками уважаемой транспортной фирмы на боках, ожидающие вскрытия у стены.
– Еще прадедушка покойный начал собирать, да и дедушка Алексей Львович изрядным библиофилом был… А кое-что и от прежних Чебриковых осталось: с восемнадцатого века самое ценное сберегали… Не все, конечно, сохранилось, но придется, видимо, дополнительный флигель пристраивать, – пожаловался Чебриков своим «экскурсантам». – Не рассчитал я, похоже, с площадями… Благо место позволяет, – он подвел Владимира и Берестова к окну, выходившему в огород. – Метров двадцать до соседского забора, видите? Я тут провел кое-какие геодезические изыскания…
Пшимановский, устав вслушиваться в непонятную для него русскую речь, оживился, только завидев книжное богатство, и тут же, предварительно испросив разрешения хозяина, мурлыкая себе под нос от удовольствия что-то совсем немелодичное, зарылся с головой в солидные тома, часть которых была отпечатана на немецком языке. Переводчика в лице Владимира, слава богу, не понадобилось, так как Чебриков хорошо говорил на языке Шиллера и Гете… В библиотеке Войцека и оставили, вернувшись в кухню, облюбованную под зал заседаний.
За ароматным чаем с местным смородиновым вареньем (о его происхождении хозяин, живший бобылем, предпочитал особенно не распространяться, но Бекбулатов со стариком тут же перемигнулись, пряча понимающие улыбки), более чем великолепным на вкус, разговор снова свернул на воспоминания и затянулся, подкрепленный появившейся вслед за чаем наливочкой, дотемна.
– Слушайте, граф! – встрепенулся наконец Владимир. – Разговоры, конечно, разговорами… Вы выбрали жизнь отшельника, что я, кстати, целиком и полностью одобряю и немного вам завидую, но я, как бы это выразиться, отсутствовал на родине почти год… Боюсь оказаться неблагодарным гостем, но мне необходимо в Санкт-Петербург!
Петр Андреевич неторопливо нацедил в крохотные хрустальные с золотом рюмочки рубиновую тягучую жидкость и проговорил:
– Я, знаете ли, не советовал бы вам, Владимир Довлатович, торопиться с возвращением… Петербург нынче не тот, сударь. После покушения на государя императора…
Назад: 21
Дальше: 23