Книга: Слуга царю...
Назад: 20
Дальше: 22

21

Бесконечная череда коридоров, освещенных и полутемных, сводчатых, как в древних замках, и функционально-безликих, перетекающих один в другой, сужающихся до ширины крысиной норы и расширяющихся чуть ли не до проходных дворов, лестницы, ведущие то вниз, то вверх, анфилады каморок и залов… И повсюду двери, двери, двери… Двери деловитые, крашеные, двери вполне респектабельные, с полированными или покрытыми пластиком поверхностями, двери непристойные – грязные, обшарпанные, с проломленными филенками и висящей клочьями обивкой, двери грозные – стальные, с рядами заклепок и штурвалами вместо рукояток, двери безликие – прозрачные, будто в больнице… Двери на любой вкус.
Ни номеров, ни табличек на них почему-то не было, как и указателей на стенах. Просто входы неизвестно куда… Или выходы опять же из ниоткуда…
Александр давно уже устал и с трудом переставлял ноги, словно заведенный раз и навсегда автомат, бредя куда-то за неизвестной ему надобностью… Никто его не подгонял, не следил зорким фельдфебельским оком за тем, прилежно ли он исполняет непонятную повинность, но и присесть, отдохнуть, вытянув гудящие от усталости ноги и опершись спиной на очередную дверь, почему-то совсем не хотелось.
Время от времени то навстречу, то обгоняя, проносились куда-то такие же серо-стертые, как и коридоры, люди, вернее, тени, безразличные к путнику и не вызывающие у него никаких ответных эмоций. Никто не окликнул его, не заступил дорогу, даже не толкнул ни разу. Безразличность среди безликости…
И вот за неизвестно каким по счету поворотом открылась последняя дверь. Последняя, потому что к ней вел тупик, длинный, узкий, пыльный коридор, упирающийся в обычную, окрашенную в незапамятные времена казенной коричневой краской, теперь понемногу отслаивавшейся, обнажая не менее казенную темно-зеленую дверь с круглой, потертой ручкой под бронзу. На ней как раз была какая-то табличка со вполне четкой надписью, но читать ее не хотелось, и она осталась в памяти простым белым прямоугольником под захватанным стеклом, бумажкой, испещренной невразумительными иероглифами, каждый из которых в отдельности представлял из себя вполне понятную букву русского алфавита, но в слова складываться упрямо не желал.
Ручка легко поддалась под ладонью, и дверь, слегка скрипнув, отворилась, пропустив Александра внутрь, в полумрак обширной комнаты, заполненной какими-то машинами, перемигивающимися разноцветными огоньками. Их обилие и разнообразие были так велики, что он, увлекшись, едва обратил внимание на хозяина, сидевшего за столом спиной к двери и чем-то там занимавшегося, не обращая никакого внимания на вошедшего.
Обычный мужчина, много выше среднего роста, широкоплечий, с сильной шеей, густыми волосами с проседью – Бежецкий по привычке составлял словесный портрет хозяина, так сказать, со спины. Ничего примечательного. Как же обратить на себя внимание?
Князь поступил просто – покашлял в кулак, словно прося разрешения войти.
Сидящий за столом неторопливо обернулся, и Александр увидел тоже вполне обычное худощавое, европейского типа лицо.
– А-а, Александр Павлович! – приветливо произнес хозяин, не вставая с места. – Проходите, проходите, чувствуйте себя как дома…
* * *
Бежецкий подскочил и сел на кровати, ошалело пяля глаза в полутьму.
– А… Где Полковник?..
– Где же ему быть? – проворчала полутьма знакомым голосом генерала Корбут-Каменецкого, с кряхтением поворачивающегося на своем спальном месте. – У окна, храпит на своей койке… А чего вы хотели, Александр Павлович?
– Да нет, ничего… Привиделось во сне… – с облегчением пробормотал князь, откидываясь на смятую подушку.
– А-а… – протянул генерал, который все никак не мог устроиться и ворочался с боку на бок. – Я уж думал, что срочное… Спите, полковник, четвертый час ночи…
Александр снова смежил веки, но сон не шел. Вместо него в голову лезли всякие мысли…
* * *
Комендант Петропавловской крепости барон Корф встретил доставленного к нему Бежецкого словно родного, благо инструкции, данные ему в отношении данного арестанта, равно как и большинства остальных, особенной жесткости режима не предусматривали. Справедливо считая, что девять десятых из новых узников, многие из которых к тому же были весьма высокопоставленными еще несколько дней тому назад, под его заботливым крылышком долго не задержатся, а еще, возможно, и возвысятся, немец своими полномочиями не злоупотреблял. В отличие от тех редких образчиков человеческой породы, маниакально стремившихся к изменению всего на свете, с которыми комендант чаще всего имел дело ранее и место которым, по мнению Леопольда Антоновича, было отнюдь не в старинных казематах, а в уютных палатах с дверями без ручек и обитыми мягким войлоком стенами, новые постояльцы сплошь и рядом оказывались людьми образованными и приятными в общении, к тому же в подавляющем большинстве знакомыми по мирной жизни. Поэтому по возможности заселял ими барон не самые худшие камеры своих владений, выступая в не совсем обычном для себя амплуа радушного гостиничного портье.
После совсем поверхностного досмотра, не шедшего ни в какое сравнение с тем пристрастным, приберегаемым для обычных арестантов, полковник Бежецкий был препровожден в камеру, уже занимаемую его бывшим начальником и небезызвестным по прежней службе полковником Арцибашевым из «политического» отдела. Там он был радушно встречен гостеприимными «страдальцами», посвящен в последние тюремные новости и двумя голосами из двух возможных кооптирован в основанное двумя почтенными офицерами Корпуса тайное общество, целью своей ставившее жестоко отомстить по выходе на волю «этому рыжему выскочке».
За неимением других занятий сидельцы день-деньской резались в карты, дрыхли, грубейшим образом нарушая тюремный распорядок, или перемывали косточки знакомцам по прежней вольной жизни. Волей-неволей Бежецкому пришлось присоединиться: не просиживать же все дни в углу надутым букой. Он даже был несколько рад неожиданно свалившемуся на голову отдыху (кроме необременительного распорядка дня заключенные получали весьма приличную по тюремным нормам кормежку, включающую три раза в неделю даже вино, неплохое на вкус знатоков, хотя и не самых известных марок), а душу грызло только беспокойство за обезглавленный полк и особенно за юного Трубецкого, от которого можно было ожидать всего на свете.
«Не застрелился бы в самом деле мальчишка, – озабоченно думал Александр, тасуя в очередной раз уже изрядно потрепанную колоду карт. – Станется с него! Или других глупостей каких-нибудь не наделал… Собьет ведь с пути истинного его какой-нибудь Ладыженский…»
Мог ли тогда он догадываться, что мысли эти окажутся пророческими?..
* * *
Заговорщики собрались в одном из домов на окраине Ораниенбаума, принадлежавшем старинному другу графа Толстого художнику Аверьяну Николаевскому, творившему в модной несколько лет назад манере постреализма и неокубизма. Естественно, хозяин в планы господ офицеров посвящен не был, так как в данный момент находился в творческом вояже по землям Королевства Неаполитанского, а карт-бланш на использование своего загородного дома для любых (как он крайне легкомысленно полагал, амурных) надобностей даровал своему другу по телефонному звонку.
– Позвольте представить вам, господа, нашего нового друга и товарища поручика Трубецкого! Решил, понимаете, примкнуть к нашему движению не в силах переносить мерзость нынешнего бытия…
С такими словами Ладыженский ввел несколько робеющего молодого человека в круг людей, решительно намеревавшихся освободить Россию от злонамеренного деспота в лице ненавистного всем Бориса Лаврентьевича. Некоторые из них, кроме того, имели и более далеко идущие планы, но не особенно торопились посвящать в них остальных. Посмертная слава «героев Сенатской площади» не давала спокойно спать уже не одному поколению гвардейских офицеров…
– Уж не сынок ли вы, часом, поручик, – пробасил из своего угла, где возвышался подобно сторожевой башне штаб-ротмистр Новосильцев – седовласый и эффектный кавалергард, самый старший из всех собравшихся здесь, – моего старого боевого приятеля, Николая Орестовича Трубецкого?
– Совершенно верно, господин штаб-ротмистр, – смущенно ответил Петенька, не знающий куда девать руки. – Вы не ошиблись…
– Тогда я, вслед за Ладыженским, готов замолвить словечко за нашего нового соратника, господа! – громогласно поручился за виденного им первый раз в жизни молодого человека офицер, к своим без малого пятидесяти годам так и не сумевший подняться по служебной лестнице выше штаб-ротмистра.
Дружески похлопываемый со всех сторон и приветствуемый собравшимися, пунцовый от смущения, поручик, пожимая по дороге множество протянутых рук, пробрался куда-то в задние ряды и затих там.
– Итак, господа, какова же на сегодняшний вечер будет тема нашего разговора? – подал со своего места голос капитан Семеновского полка Крестовский.
Естественно, тут же поднялся невообразимый гам. Каждый из офицеров, мнящий себя стратегом, предлагал свое, а перекрывал всех мощный бас Новосильцева, помогающего себе грохотом могучего кулака по столу:
– Сейчас же едем в Петербург, поднимаем свои полки – и вперед на Зимний! Царицу – на трон! Рыжего – на…!
Послушав минут пять всю эту какофонию, содержащую так мало информации, что она воспринималась ухом просто как шум, Кирилл сокрушенно вздохнул, подергал ручку колокольчика и велел появившемуся тут же как чертик из табакерки услужливому лакею принести вина. Да, слишком уж похожим получалось это почти театральное действо на латиноамериканский прототип, прав был Саша, как всегда, прав…
Назад: 20
Дальше: 22