Книга: Слуга царю...
Назад: 16
Дальше: 18

17

– Не узнаете, господин полковник?
Мужской голос в трубке был смутно знаком, но чтобы так сразу…
– Что-то не признаю, извините…
Незнакомец фыркнул прямо в микрофон:
– Ну конечно… Пока был ротмистром да графом, так признавал, а как по всем статьям повысился: увы… «Не признаю, извините»… Не припомните, ваша светлость, как в прошлом годе мы с вами в «Купце» славненько кутнули, а потом продолжили, да по цыганам… Не знаю, как ты, Сашка, а я да-а-авненько так не надирался…
Стоп! Ладыженский? Конечно, он! Такому не драгуном быть, а гусаром. Гуляка и гаер, за непотребства не раз разжалованный и заслуживший обратно свои звездочки, чтобы тут же их снова потерять… Да-а, когда-то они были очень близко знакомы, даже дружны… Но тому уже лет пять, как не доводилось с Кириллом и рюмки опрокинуть в одной компании, не то чтобы кутить с цыганами. Неужели близняшка-проказник на него где-то напоролся, на свою голову?
– Кстати, за мной должок, господин полковник! Я ведь тогда уже не первый день колобродил, шуршики, как понимаешь, фью-фью-у… И жалованье свое, и матушкой присланные денежки, и из штафирок этих приблудных вытрясенное потом и кровью – все на ветер пустил… А тут ты со своим толстым лопатником! Как было не отщипнуть у старого друга толику «обеспеченных всем достоянием»? Тем более на общее дело… Но, Сан Палыч, вы же знаете: офицерский долг, пусть даже не карточный, – долг чести! Так что извольте получить-с…
– Чего ты городишь, Кирилл? Какой долг? Я и забыл давно…
– Никак нет-с, – настырно басил в трубку Ладыженский, причем явно чувствовалось, что уже, несмотря на ранний час, пребывает слегка подшофе. – Если я не возвращу вам, ваша светлость, ваши деньги, то не буду себя уважать. Занимал-то я у ротмистра, сиречь у ровни, а теперь мой кредитор уже полковник, да не простой, а лейб-гвардии, что по табели о рангах соответствует генерал-лейтенанту от кавалерии. А вам известно, сударь, что у вышестоящих я не одалживаюсь. Ни-ког-да-с! Принцип-с!..
«Черт с ним! – ругнулся про себя Александр. – Еще на дуэль нарвешься с этим забиякой… Благо бы хоть по поводу, а то так – безделица, да еще со старым знакомцем, если не сказать большего…»
– Ладно, ладно, Кирилл! – сказал он в трубку вслух. – Где и когда?
«В конце концов, Кирилл Ладыженский человек прямой и открытый, в общении не лишенный приятности: остер умом и на язык, достаточно умен… Чего же это я, в самом деле, нос ворочу? Возгордился, что ли?..»
– А достославный «Купец» вам что – уже не подходит по статусу? В «Петре Великом» предпочитаете-с?..
Ну, зараза…
– Согласен. Как раньше, в шесть?
Гусарствующий драгун снова смешливо хрюкнул в трубку:
– Увы, ваша светлость, к шести я буду уже неудобоварим и безынтересен… Давай в двенадцать, в кабинете за медведем, ну ты помнишь…
– Не рано ли, Кирилл?
– В самый раз! – решительным тоном, не терпящим возражений, отрезал Ладыженский, и в мембране зазвучали частые гудки.
* * *
– Ну вас, ваша светлость, не дождешься… Привет «царицыным уланам» от соратников, коллег, так сказать, по цеху!
Князь Ладыженский в кабинете, куда провел приехавшего на таксомоторе Бежецкого «человек», против ожидания, сидел в полном одиночестве и к тому же был практически трезвым. Последнее обстоятельство показалось Александру особенно невероятным, если принять во внимание разоренный стол, количество бутылок из-под шампанского, преимущественно, «Аи», украшавших стол и паркет вокруг. Судя по всему, лейб-гвардии поручик так и ночевал здесь, не вставая из-за стола…
– Шампанского для разгона?
– Давай уж… – Бежецкий махнул рукой и принял из рук Кирилла фужер, наполненный искрящейся влагой. – Что празднуем?..

 

Как выяснилось, навыки питейной культуры полковником «царицыных улан» были утрачены далеко не полностью…
Через час в голове уже приятно шумело, предметы сгладили свои углы, полумрак кабинета стал милым и уютным, а собеседник в расстегнутом мундире приобрел ту приятность, которая достигается в процессе потребления горячительных напитков, как говорится, на двоих.
– И все же, князь, зачем вы меня позвали сюда? – прервал Александр Ладыженского, излагающего необыкновенно веселую, по его мнению, но ужасно неприличную по сути историю из своего богатейшего послужного списка в области дел амурных. – Не для того же, чтобы описать свои взаимоотношения с графиней Н. или отдать несколько рублей, занятых год назад.
– Ничего себе несколько рублей! – подскочил на месте Кирилл, едва не свалив со стола серебряное ведерко с торчащим из него горлышком очередной, еще девственно-непочатой бутылки. – Да вы настоящий Крез, ваша светлость! Если уж двести пятьдесят рублей для вас мелочь…
«Ничего себе! – едва не ахнул вслух Бежецкий. – Неплохо погулял близнец…»
– Так уж и двести пятьдесят? – усомнился он вслух, не моргнув глазом.
– Если быть точным, – скромно, как юная гимназистка, уставился в стол Кирилл, застенчиво рисуя что-то пальцем на скатерти, запятнанной вином и разнообразными закусками до такой степени, что она по цветовой гамме могла соперничать с «лоскутным одеялом» политической карты Германской империи, – то двести девяносто пять… Сорок пять, прости, отдам как-нибудь после, но двести пятьдесят – держи…
Володька Бекбулатов, конечно, гордо бы отказался, да еще вступил в нудную полемику с должником, непременно завершившуюся бы либо дуэлью, либо новой грандиозной попойкой, которая вошла бы в анналы гвардейских кутежей… Но, увольте, мы-то не гусары! Две «радужные» и пять «красненьких» перекочевали в бумажник полковника.
– Ну вот, – удовлетворенно подытожил драгун, когда финансовый вопрос был улажен, а бокалы снова наполнены. – Гора с плеч…
– Наследство получил, что ли? – улыбнулся Бежецкий, пригубив шампанское и задумчиво разглядывая этикетку с императорским двуглавым орлом и весомой надписью «Поставщик двора Его императорского Величества» на этикетке. Раз вопросов больше нет, то, наверное, пора и честь знать… Как бы теперь половчее откланяться, чтобы не оскорбить обидчивого поручика.
Ладыженский безнадежно махнул рукой, ставя пустой бокал, и потянулся под стол, зашарив там в поисках полной бутылки.
– Все мои родственники, Саша, благодарение Господу, здоровы и крепки… Мы, Ладыженские, вообще долгожители. Прадед мой (дедушка, слава богу, жив и здоров, если можно так сказать про девяностолетнего старца) до ста двух дотянул, прапрадед – до ста пяти… Мне, конечно, это не грозит:
Не убьют на поле брани,
так пристукнут в кабачке,
не паду от сабли вражьей,
так подохну на…

Отхохотав над довольно остроумным восьмистишием, из соображений нравственности, да и цензурных, приводимого здесь нами только наполовину, Александр кликнул официанта и заказал еще шампанского, потому как поиски Кирилла успехом не увенчались, да и вкусы у них несколько различались: драгун любил полусладкие сорта, а Бежецкий – брют.
– Да ты прямо поэт, Кирилл…
– Увы, не я. Был такой хороший человек – Савелий Боркич, лейб-гусар: умница, рубака, выпивоха похлеще меня… Лично мне его знать не довелось – читал в размноженных «на коленках» тетрадях, а сложил он свою буйну головушку в памятном девяносто третьем…
Оба помолчали и, не сговариваясь, выпили не чокаясь, чтобы помянуть тех, кто в те мрачные дни был и на «правой» стороне и на «виноватой».
– Кстати, ваша светлость, – Ладыженский снова перешел на «вы», не то серьезно, не то в шутку. – Что вы думаете о Рыжем, благополучно возвратившемся в Зимний дворец?..
* * *
Александр лежал, закинув руки за голову, без сна, смотрел в потолок, изучая украшающую его лепнину, которую словно видел впервые, и снова и снова прокручивал в мозгу сумбурный и какой-то ненастоящий разговор, последовавший за «поминками» штаб-ротмистра Бокича и его неудачливых товарищей.
Небольшая группа заговорщиков тогда, в 1993 году, попыталась, как хорошо помнил Бежецкий, вопреки воле скончавшегося при весьма смутных обстоятельствах Александра IV, восстановить права на престол его брата, великого князя Георгия Петровича, возродив старинную забаву лейб-гвардейцев, в давно минувший век Просвещения легко менявших судьбы государства. Пожилых уже лет великий князь повода для переворота, кстати, не давал никакого, продолжая беззаботно проводить время в своем дворце, и даже, по слухам, узнал о нем чуть ли не последним в Империи…
И вот теперь друг прекрасной гвардейской юности, товарищ по дружеским пирушкам и набегам на разные развеселые места, бесшабашная голова, чуть ли не прямым текстом предлагает участие в вооруженном перевороте, «невинной проказе», за которую в лучшем случае ждет бессрочная каторга или Трубецкой бастион, а скорее всего – эшафот!
– Пойми, дурная ты голова! – почти кричал Бежецкий сдавленным шепотом в ухмыляющееся неизвестно чему лицо Ладыженского. – Что в наши дни такие кунштюки просто-напросто не-воз-мож-ны! Ты представляешь, сколько различных служб следят за такими, как мы с тобой, горе-заговорщиками, чтобы упредить любой их шаг? Ты помнишь хотя бы один успешный эксперимент подобного характера в Европе за последнюю половину столетия?..
– В Европе – нет, – Ладыженский с удовольствием отхлебнул глоток прохладного «Редерера». – А в Латинской Америке? Да там чуть ли не дважды в год какой-нибудь генерал или полковник в лучшем случае, а чаще всего капитаны и поручики свергают – и не без успеха, замечу – правительства и своих доморощенных главарей, гордо именуемых президентами. По этой причине, кстати, испанская корона и потеряла там чуть ли не две трети своих исконных владений… А Турция? А Персия? А индийские княжества?
– Ты еще африканские или полинезийские племена мне в пример приведи. Там, кстати, неудачников просто съедают, причем без соли и лука.
– Хорошо. Про африканцев с полинезийцами не буду. А почему ты такой промежуток времени отмерил: последние полсотни лет? Возьми, к примеру, другие пятьдесят – с начала двадцатого века до пятидесятых годов. Или век девятнадцатый…
– Ага, – подхватил Александр тем же тоном. – Декабристы, Александр Первый… А там – восемнадцатый… Екатерина с братцами Орловыми, Елисавета Петровна со своей лейб-кампанией, Алексашка Меньшиков… Тогда со стороны бунтовщиков была сплошная романтика, а со стороны спецслужб – чистой воды дилетантизм. Потому и удавалось кое-что иногда. А вот уже декабристам не повезло-с! И позже никому ничего не удавалось, кроме сумасшедших террористов-одиночек. А знаешь почему? Корпус не давал, мои недавние сослуживцы. Давили, так сказать, смутьянов в зародыше. Я-то уж это знаю точно, не по слухам и сплетням, будь уверен. А в сороковые, когда судьба Империи висела на волоске?..
Кирилл осклабился:
– Так нет же сейчас Корпуса! Уже практически не существует! Ты что, князь, на луне живешь? Повальные аресты идут по всему Петербургу. Твоего шефа со всей бражкой в Петропавловку заперли, остальных берут каждый день пачками… Отрывается Рыжий по полной программе. Он и его тайная полиция. Помнишь, слухи ходили по столице? «Ночная сотня», «Белые ангелы»… Не все враньем оказалось в бульварных листках вроде твоего любимого «Пересмешника». Ты ждешь, когда и тебя заберут? Думаешь, Челкин забыл твою пресс-конференцию прошлогоднюю? И то, что именно из-за тебя всего лишился?
– Может, и не забыл. Только я, князь, не крыса, чтобы бежать сломя голову.
– А разве о бегстве речь? Наоборот… Крысы, они иногда кусаются…
Александр упрямо мотнул головой:
– И оружие не поверну против власти. Я, Кирилл, присягу давал. Как и ты, кстати. Может, уже забыл, князь? Напомнить?
Ладыженский вскочил и прошелся по кабинету.
– Ничего ты не понял, Саша! Неужели тебе нравится этот рыжий слизняк у трона? Или, вернее, на троне… Терпеть, пресмыкаться, ждать, пока он пустит Россию под откос, как неумелый возница телегу?..
– Я уже все сказал.
Драгунский поручик плюхнулся за стол и снова налил себе вина.
– Вот и поговорили. Не побежите хотя бы, князь, челкинским орлам меня сдавать?..
Александр пристально поглядел ему в глаза:
– Дурак ты, поручик, и уши у тебя холодные!..
Нет, разговор, все-таки был непростой. Так предложения участвовать в заговоре против государства не делают. А на пьяный бред похоже еще меньше. Неужели Кирилл работает на политический сыск? Нет, не может быть… Тогда что? Эх, посоветоваться бы с кем-нибудь…
* * *
– Представляете, Маргарита! – Александр все никак не мог остановиться и мерил шагами будуар баронессы фон Штайнберг из угла в угол уже несчетный раз. – Примкнуть к заговору против государства! Каково, а?
Баронесса по прежнему сидела, не отвечая ни слова, положив руки на колени и глядя перед собой.
– Причем не просто к заговору, – упершись в стену, Бежецкий четко, как на плацу, повернулся через левое плечо и продолжил свой нескончаемый марш в обратном направлении. – К вооруженному восстанию!.. Не просто примкнуть, а возглавить! Мне, командиру гвардейского полка имени Ее Величества, в прошлом – офицеру Корпуса, опоры и защиты государства Российского…
– Всего лишь в прошлом? – спросила баронесса, по прежнему безучастно глядя перед собой.
– Что вы имеете в виду, баронесса? – Александр остановился, не закончив шага.
– Ничего, князь. Продолжайте. Просто я констатировала факт…
Бежецкий опустился на одно колено перед сидящей женщиной, чтобы их лица оказались на одном уровне.
– Я не понимаю вас, баронесса…
– Чего же здесь не понять? – Маргарита резко поднялась из кресла и подошла к окну, задернутому легкой занавеской. – Я целиком и полностью одобряю вашу приверженность, князь, устоям государства…
– Вы иронизируете?..
– Ничуть. – Голос Маргариты звучал тихо и устало.
Оба замолчали и молчали очень долго… Пауза постепенно превращалась в грозовую тучу, причем не в далекую, лениво погромыхивающую, а вполне готовую разрядиться.
– Вам, конечно, невдомек, князь, – тихо начала баронесса фон Штайнберг, но голос ее постепенно креп и набирал силу. – Что ситуация в государстве Российском напряжена настолько, что любой неосторожный шаг может обернуться катастрофой. Я не имею в виду планы поручика Ладыженского. И без него в столице – я даже не беру всю страну в целом, заметьте, – слишком много сил, готовых использовать ситуацию в своих целях…
Александр слушал лекцию Маргариты немного рассеянно, чуть склонив голову набок и изучая такое обожаемое и милое, знакомое до последней черточки лицо.
«А ведь она сильно сдала за последнее время, – мало-помалу оформился в мозгу результат этого тщательного исследования. – Похудела, появились новые морщинки, чуть больше припухли глаза… Может быть, это следствие невыгодного освещения? Нет. Просто я слишком давно ее не видел… Откуда такая горячность? Может быть, она уже…»
– Вы не слушаете меня, князь?
– Нет-нет, что вы! Челкин со своей тайной гвардией, республиканское течение в Думе, сторонники социал-демократов среди городского пролетариата… А еще польские, финские и маньчжурские националисты, евреи, раскольники, сектанты всех мастей, британцы и сам Враг Человеческий…
– Александр!..
– Марсиане, подводные чудовища, пришельцы из других измерений… – Бежецкого несло, и он не мог остановиться. – Колдуны Вуду, последователи Блаватской…
– Саша!..
Александр остановился, перевел дух и устало сказал:
– Какая разница, кто скрывается в тени престола? Да, я терпеть не могу господина Челкина. Да, я в прошлом году сделал все от меня зависящее, чтобы избавить от него двор, столицу и государство Российское в целом, хотя и не совсем по собственной инициативе… Но что делать, если, оказавшись в беде, государыня снова его призвала? Брать винтовку и силой, штыком, выковыривать его? А вы помните, сударыня, эти строки?..
Князь по памяти прочел абзац из присяги, данной им при восшествии на престол государя:
– Я, нижепоименованный, обещаюсь и клянусь Всемогущим богом пред Святым Его Евангелием в том, что хочу и должен Его императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому государю императору Николаю Александровичу, Самодержцу Всероссийскому и Его императорского Величества Всероссийского Престола Наследнику, верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего, до последней капли крови и все к Высокому Его императорского Величества Самодержавству, силе и власти принадлежащие права и преимущества, узаконенные и впредь узаконяемые, по крайнему разумению, силе и возможности исполнять…
– Его императорского Величества государства и земель Его врагам телом и кровью, – подхватила Маргарита, – в поле и крепостях, водою и сухим путем в баталиях, партиях, осадах и штурмах и прочих воинских случаях храброе и сильное чинить сопротивление и во всем стараться споспешествовать, что к Его императорского Величества верной службе и пользе государственной во всяких случаях касаться может…
– …об ущербе же Его Величества интереса, – перебил ее Александр, подняв вверх указательный палец, – вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявить, но и всякими мерами отвращать и не допущать потщуся и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, а предпоставленным надо мною начальникам во всем, что к пользе и службе государства касаться будет, надлежащим образом чинить послушание и все по совести своей исправлять и для своей корысти, свойства, дружбы и вражды против службы и присяги не поступать. От команды и знамя, где принадлежу, хотя к поле, обозе или гарнизоне, никогда не отлучаться, но за оным, пока жив, следовать буду и во всем так себя вести и поступать, как честному, верному, послушному, храброму и расторопному офицеру надлежит… Так вот, сударыня, и никак иначе…
Он поднялся на ноги и, прищелкнув каблуками, резко нагнул голову, вдавив подбородок в грудь.
– Засим разрешите мне откланяться, сударыня. Честь имею!
Маргарита долго смотрела на затворившуюся за Александром дверь, а потом завершила присягу словами:
– В чем да поможет мне Господь Бог Всемогущий…
На глазах ее дрожали слезы…
* * *
Маргарита прошлась по комнате, задумчиво играя молчащим поминальником…
Итак, как и следовало ожидать… Конечно. А чего же ты ожидала от своего рыцаря без страха и упрека, от честного и цельного друга сердечного Сашеньки? Подумать только: годы идут, седеют виски, давно уже не мальчик, а все такой же, как и в юности, идеалист. Ни годы службы в Корпусе, ни разочарования жизни не влияют на это никоим образом…
Баронесса остановилась перед венецианским зеркалом в темной от времени прихотливо-вычурной бронзовой раме и внимательно взглянула на свое отражение.
Да и ты, дорогая, не молодеешь… Годы идут, текут словно песок сквозь пальцы…
– Что же вы решили, баронесса фон Штайнберг? – спросила она у своего отражения, заметила наконец приборчик, зажатый в руке, и брезгливо положила его на столик, не сразу найдя на нем место среди десятков флакончиков, баночек, бутылочек и коробочек.
Отражение мимолетно пожало плечами и, взяв оттуда же, со столика, узкую коробку, закурило тонкую длинную темно-коричневую сигарету с золотистым ободком. Ароматный дым поплыл облачком перед подернутой темными пятнышками стеклянной поверхностью, смазав все контуры. Теперь казалось, что женщина беседует вовсе не с отражением, а с кем-то живым.
– Отбросьте все сантименты, уважаемая баронесса, – ответило будто бы зеркало. – Сейчас вы не любящая женщина, а холодный и рассудочный шахматист, обдумывающий партию, которую жизненно необходимо выиграть… Александр, конечно, фигура сильная и дорогая, возможно, главная, но он только шахматная фигура… Подумайте: иногда, чтобы выиграть партию, приходится жертвовать даже ферзем. Особенно если комбинация не на два-три хода, а противник самовлюблен и слеп…
– Что же вы советуете?
– А разве вы еще не решили сами?..
Изящная рука с крупным бриллиантом на пальце протянулась к столику, брезгливо, будто дохлую мышь, толкнула пальцем прибор в кожаном чехольчике и наконец взяла его…
* * *
Неофициальный властелин огромной державы только что задремал и во сне конечно же видел себя вовсе не «полудержавным»…
Вкрадчивый звонок вполз в этот сон, слившись там с чем-то очень-очень приятным и породив тем самым волну более чем положительных эмоций… Но мелодия оказалась назойливой, постепенно теряя свою привлекательность и превращаясь в противного монстра, бесцеремонно тормошащего, вырывающего, выдавливающего из царства Морфея…
Открыв глаза, Борис Лаврентьевич долго лежал в полумраке своей огромной и роскошной спальни, не понимая, что именно разбудило его. Кругом царило полное безмолвие, даже тиканье огромных башенных часов почтенного трехсотлетнего возраста, передоверивших свои основные функции супермодным и абсолютно бесшумным кристаллическим, едва-едва доносилось из-за плотно притворенной двери. А уж сверчков каких-нибудь хозяин вообще не потерпел бы.
Сон слетел, будто его и не было, несмотря на привычку вельможи почивать после обеда, которой он никогда не манкировал, почитая основой душевного и физического здоровья любого индивидуума мужеска полу своих лет. В голову тут же полезли, будто назойливые просители, наконец дождавшиеся приема, «государственные» мысли: казна, дипломатия, выдуманная, видно, Врагом Человеческим Государственная дума…
– Ну вот, – брюзгливо сообщил он неизвестно кому, взбивая повыше пуховую подушку, чтобы попытаться снова погрузиться в полный грез зыбкий омут. – Не хватало еще тратить свое драгоценное послеобеденное время на обдумывание каверз, которые готовит мне эта проклятая Дума… Каламбур… О-ох, грехи наши тяжкие…
Стоявший на изящном столике, сильно напоминавшем дамский, жемчужно-белый аппарат снова вежливо подал голос, будто заранее извиняясь за то беспокойство, которое невольно доставил своему господину. Мысли сразу приняли иной оборот, более приятный…
– Кто бы это мог быть? – игриво пропел вельможа, откидывая атласное одеяло и приподнимаясь: этот номер вряд ли знал кто-нибудь, неизвестный «светлейшему», а «даровал» он его крайне разборчиво. Однако сейчас нежно-розовые цифры, высветившиеся на передней панели «сименса», ни о чем ему не говорили. – Неужели кто-то ошибся номером? Это прямо анекдот!.. Да-а… – проворковал он в мембрану.
Через пару минут Челкин положил трубку и откинулся на подушки, мечтательно заведя очи горе.
Какая женщина… Да, этому подлецу Бежецкому определенно повезло с любовницей… Почему же она просит… Нет, не просит, требует покарать своего ненаглядного? Размолвка между двумя голубками? Глупая бабская ревность? Да, похоже на то… Видимо, голубок наш завел себе другую голубку, помоложе, вот и… Что ж, пойдем навстречу желаниям прекрасной дамы! Да и вообще, давно пора наказать этого хлыща… Тоже мне борец за правду! Посидит месячишко-другой в крепости, одумается… Конечно, портить из-за него свой общественный облик, имидж, как выражаются просвещенные британцы, не стоит. И так прошлогодний досадный скандал до сих пор муссируется всяким встречным и поперечным… Поднимется кутерьма, тети-дяди-кузины поднимут визг, а Елизавета Федоровна – женщина мягкосердечная, да и симпатизирует полковнику своих улан… И супруга у князя на саксен-хильдбургхаузенском троне… Как в Германии посмотрят на инцидент? Это дело нужно обдумать со всех сторон…
Холеная рука «светлейшего», унизанная драгоценными перстнями, которые он, борясь за имидж бессребреника, позволял себе носить только в домашней обстановке, протянулась к клавише звонка…
Назад: 16
Дальше: 18