Книга: Слуга царю...
Назад: 10
Дальше: 12

11

Путешественники, справедливо решив, что на землях Речи Посполитой Московской им делать совершенно нечего и попытка «срезать» маршрут лишь повредит здоровью, направились на восток кружным путем. Сначала они планировали верхами добраться до Азова (здесь его называли Азау), находившегося во владениях крымского хана, оттуда подняться вверх по течению Дона до поселения Зурсу, расположенного почти на месте Калача-на-Дону, затем сушей через междуречье Дона и Волги до Сарысу (Царицына) – довольно крупного центра Калмыцкого ханства и вверх по Волге добраться до Лебербурга-на-Волге, пограничного маркграфства Восточной Германской империи. А уж в Восточной Германии… Европа все же, хоть и за Волгой: железнодорожное сообщение там, по утверждению Войцеха, должно быть на высоте!
Вызывавшая особенные опасения первая часть «мусульманского» маршрута была пройдена на удивление легко: казачье золото, неевропейская внешность Владимира, а также некоторое знание татарского языка (на уровне «твоя моя не понимай»), вынесенное из детства, частью проведенного в поместье деда среди слуг-мусульман, открывали все пути… Пришлось, конечно, чтобы оправдать очень неважное умение говорить «татарчи», представляться то турком из Истанбула, то каким-нибудь боснийцем, но в целом с рук сходило. Первое обстоятельство в здешних местах, где не торговал, наверное, только слепоглухонемой от рождения, при желании, похоже, могло легко заменить и второе, и третье, и еще десяток. Саблю, тоже, кстати, трофейную, турецкую, которую презентовал Бекбулатову перед расставанием Голопупенко, не говоря уже о совместном с Минькой Королевым творении, автомате, применять пришлось всего несколько раз, да и то больше как психическое оружие…
Азов, тьфу, Азау, торговый порт Крымского ханства, так сильно напомнил Владимиру хорошо знакомую ему Одессу, что, расслабившись на местном привозе, он едва не проворонил общие с Войцехом средства, находившиеся большей частью в кошельке, уже вытащенном из просторных шаровар ловкими пальцами мальчишки-карманника. Слава богу, навыки, полученные в Корпусе, оказались как нельзя кстати, и уйти жулику удалось недалеко… Помня, что за первую кражу по местным суровым законам отрубают кисть правой руки, а за вторую – голову, причем без всяких скидок на возраст, пацана, наградив увесистым подзатыльником, он отпустил на все четыре стороны, заворчавших было оборванцев – скорее всего, «крышу» воришки – успокоил, продемонстрировав на четверть извлеченный из ножен дамасский клинок, а от местных стражников откупился несколькими полустертыми акче. Пшимановскому повезло меньше: его наручные часы будто растворились в воздухе совершенно для него незаметно в тот самый момент, когда он пытался жестами договориться с веселым белозубым торговцем о покупке какой-то совершенно бесполезной в хозяйстве безделушки…
* * *
Бекбулатов проснулся от тупой боли в затекших мышцах, духоты, пронизанной сложным букетом отвратительных запахов, и непрекращающейся качки, от которой желудок то и дело подкатывался к горлу, будто желая самолично удостовериться в причине подобного дискомфорта. Ко всему прочему мучительно ныла голова, отзывающаяся на любое движение, даже поворот глазных яблок, очередным фейерверком боли.
В помещении царил почти непроницаемый мрак. Показалось на миг, что они с Войцехом по-прежнему на борту «Ягеллончика», болтающегося сейчас в грозовых тучах над морем на пути в Турцию… Что-то прилично штормит…
Стоп! Какая еще Турция? Какой дирижабль?
Морщась от разрывающей голову боли, Владимир рывком сел на своей жесткой постели и тут же зашипел сквозь зубы, врезавшись лбом во что-то твердое. К сожалению, явственно видимые искры, дождем посыпавшиеся из глаз, ни на миг не озарили окружающего. Многоэтажное ругательство, в котором энергичные гусарско-жандармские мотивы выгодно оттенялись вычурными польскими оборотами и скреплялись сочными малороссийскими образчиками скабрезности, почерпнутыми в Сечи, увы, ни на один люкс не добавили освещенности. Оно имело только один положительный результат: где-то неподалеку заворочался еще кто-то живой, совершенно невидимый в темноте, но тоже огласивший душное темное пространство серией невнятных причитаний на непонятном языке. Тут же откликнулся еще один, потом сразу двое, и через минуту все вокруг гудело от неразборчивого бормотания, всхлипываний и детского плача. Штаб-ротмистр даже не пытался напрягать мучительно ноющие извилины, чтобы разобрать слова, так понимая, что вряд ли неразличимые в темноте соседи спросонок радуются жизни.
Разноголосая какофония, естественно, особенной приятности отвратительному самочувствию Бекбулатова не добавила, и он решил, что не будет слишком уж невежливым, если покинет чрезмерно горластых спутников «по-английски» и переберется куда-нибудь в более удобное, а главное, менее шумное и вонючее место.
Увы, попытки нащупать выход ни к чему не привели, более того: Владимир с изумлением понял, что его руки и ноги скованы чем-то вроде кандалов, соединенных тонкой, но прочной цепочкой, не слишком мешающей движениям, но, тем не менее, изрядно ограничивающей свободу. Так: куда еще вас угораздило вляпаться, господин штаб-ротмистр?
Никаких воспоминаний о предшествующих событиях решительно не наблюдалось, лишь какие-то обрывки тягучей восточной мелодии, размытые видения полуобнаженных ритмично извивающихся женских тел, маслянисто поблескивающих в красноватом полумраке, тяжелый запах незнакомых благовоний, дурманящий голову…
Кто-то лихорадочно задергал Бекбулатова за одежду, и он выпал из своих горестных раздумий на грешную землю, вернее, в какой-то неудобный и неприятный закуток этой самой земли.
– Это вы? – спросил он, напряженно вслушиваясь в темноту.
– Да, это я, Вой… – горячо зашептал ему на ухо знакомый голос.
– Тссс… Не нужно имен…
Оказалось, что Пшимановскому память если отшибло, то далеко не полностью. Его сбивчивый рассказ помог Владимиру освежить в памяти события вчерашнего дня и особенно вечера…
«Уважаемый господин Бекбулат… Конечно, я буду счастлив подвезти столь уважаемого негоцианта, тем более что нам по дороге… – Малоподвижными оглушенными рыбинами всплывали в памяти обрывки льстивых речей вертлявого капитана моторно-парусной фелюги, найденной после длительных поисков в дальнем конце причала среди прочих, не внушающих доверия суденышек, одинаково ловко приспособленных и для каботажного плавания, и для реки, и для морских переходов. – Нет-нет! Какие деньги! Почту за честь!.. Не желал бы уважаемый Бекбулат со своим спутником приятно провести время до отплытия… Да-да, моя „Роксолана“ отправляется на рассвете, и мы успеем…»
Вот тебе и плавание! Действительно бесплатно, но зато в трюме и со скованными наручниками руками… Что там рассказывали запорожцы о работорговле в Крымском ханстве, официально запрещенной под страхом немедленной казни, но благополучно процветающей и освященной многовековой традицией?..
В том, что они с Войцехом заперты в трюме невольничьего судна, идущего в открытом море, штаб-ротмистр не сомневался ни минуты: сквозь приутихшие мало-помалу голоса товарищей по несчастью, продолжавших жаловаться друг другу на судьбу, явственно слышалось постукивание слабенького керосинового движка, крики чаек и плеск волн за бортом. Интересно, далеко «Роксолана» успела отойти от берега? И куда направляется?.. Если «живой груз» предназначен для невольничьих рынков Стамбула, то прошли ли уже Керченский пролив, или как он тут называется?..
– Ну, Фарук-ага, – припомнил Бекбулатов имя капитана-предателя. – Попляшешь ты у меня! Только попадись мне в руки…
– Ага, – безнадежным тоном добавил Пшимановский: его по-прежнему не было видно в темноте, но Владимир готов был даже наощупь нарисовать по памяти вечно унылую физиономию. – Пьяный да связанный… Мало того что мы заперты здесь – так еще и руки скованы… У вас что: случайно завалялась в кармане ножовка или, на худой конец, напильник?
Естественно, все карманы у князя были девственно пусты, в чем он давно уже имел возможность убедиться, но отсутствие слесарного инструмента его как раз не очень огорчало…
Чтобы освободиться от «браслетов» на запястьях, штаб-ротмистру потребовалось секунд сорок, не более: процедура болезненная, но не более того – в Корпусе ему преподавали штуки и покруче. С ногами обстояло сложнее, но после кропотливых поисков вслепую в мерзкой осклизлой соломе, устилающей дощатый пол, ему улыбнулась удача: один из ржавых гвоздей, не слишком плотно сидящий в рассохшейся древесине, поддался… Остальное было уже делом техники – до хитрых многобородчатых ключей местная техника еще не доросла, хотя, возможно, это обстоятельство касалось только невольничьих кандалов, предназначенных для людей, не владеющих слесарно-воровскими приемами, тем более – специальными, неведомыми вообще в этом мире. На освобождение от оков Пшимановского ушло даже меньше времени, чем на предварительное нащупывание его в темноте…
– Да вы настоящий мастер, Владимир, – восхитился поляк, судя по блаженному постаныванию массировавший затекшие в тесных стальных обручах запястья: если верить осязанию, кандалы ему, по причине фатальной невезучести, достались едва ли не детские. – Гвоздем, на ощупь…
– Скорее уж взломщик… – проворчал штаб-ротмистр, уже исследовавший стену в поисках двери.
К глубочайшему сожалению, замок на двери оказался висячим и, к тому же, располагался снаружи, так что его «слесарный инструмент» оказался бессильным…
* * *
Капитан «Роксоланы» Фарук-ага исследовал горизонт в мощный штурманский бинокль производства известной гамбургской фирмы «Ганс Хаблер Оптикверке», отмечая одному ему известные признаки грядущей непогоды. Или, наоборот, погоды, благоприятствующей плаванию. В любом случае в результаты своих наблюдений он своего помощника, замершего неподалеку, посвящать не собирался – пусть набирается опыта самостоятельно!
Наконец капитан аккуратно спрятал дорогой прибор в непромокаемый чехол, предварительно протерев линзы мягкой замшей, и обернулся к моряку.
– Заглушить двигатель. Дальше пойдем под парусами, – приказал он почтительно склонившемуся толстяку в темно-красной феске, снизойдя, впрочем, до объяснения, обычно ему несвойственного. – Ветер попутный, а горючее нужно экономить. Торопиться нам некуда…
– Конечно, уважаемый Фарук-ага, – подхватил с угодливым смешком лизоблюд. – Наш груз к категории скоропортящихся не относится…
Капитан смерил весельчака снисходительным взглядом и позволил себе скривить в улыбке тонкие губы.
– Ты прав, Мустафа, товар нам удалось подобрать качественный… Кстати, ты не забыл распорядиться о том, чтобы наших зверушек накормили? Ты ведь такой бережливый у меня, ха-ха-ха… Если они отощают в пути, почтенный Омар-бей будет очень недоволен. Тем более что на этот раз среди всякого сброда мы везем нескольких пташек с дорогими перышками…
Краснощекий Мустафа выглядел оскорбленным в лучших чувствах:
– Аллах свидетель, уважаемый Фарук-ага, вы напрасно обвиняете меня! Все наши пассажиры накормлены и напоены до отвала…
– Не упоминай имя Всевышнего всуе! – нахмурился капитан, суеверный, как и все моряки во все времена и на любом свете. – Не забывай, что мы в открытом море: Аллах может пожелать укоротить всего один язык, болтающий непотребное, а пострадают все…
Мустафа тут же в притворном ужасе зажал себе рот обеими пухлыми ладонями.
Довольный произведенным впечатлением, капитан спустился в свою каюту, оставив помощника, склонившегося в поклоне, одного. Едва уважаемый Фарук-ага скрылся из виду, толстяк преобразился. Куда только делось его подобострастие и угодливость! Перед едва ли возможными здесь зрителями предстал властный и суровый «царь, Бог и воинский начальник» сего околотка. Даже необхватный живот, казалось, втянулся.
Всего через несколько минут, повинуясь свисткам дудки, извлеченной из складок обширных шаровар, двое полуголых матросов выволокли откуда-то котел, мерзко воняющий безнадежно протухшей солониной, и волоком подтащили его к запертому на висячий замок люку в центральной части судна. Еще один матрос тащил высоченную стопку глиняных плошек, придерживая ее для верности подбородком, а четвертый – мешок с постукивающими, будто булыжники, сухарями.
Весь люк матросы, имея, видно, большой опыт перевозки «живого товара», предусмотрительно открывать не стали, отворив лишь запертую на засов дверцу, куда едва-едва пролезала плошка. Оттуда сразу же просунулось несколько рук, и один из матросов принялся колотить по ним жестяным половником, грязно ругаясь по-турецки. Суровые меры возымели свое действие, и руки тут же убрались, позволив одну за другой просовывать в отверстие плошки с отвратительного вида зеленоватым месивом, сдобренным кусочком осклизлого вонючего мяса очень неприятной расцветки, кишащим сваренными в кипятке червями, и сухари. Никаких ложек, не говоря уже о вилках, не полагалось.
Закончив раздачу, один из матросов, подобострастно склонившись, попросил у помощника капитана разрешения вызвать вооруженную охрану.
– Для чего это? – надменно поинтересовался Мустафа, прижимавший к носу платок, чтобы не ощущать вони испорченного мяса.
– Кувшин с водой в форточку не пройдет, господин, – склонился еще ниже матрос. – Нужно открыть весь люк…
– А зачем этим скотам вода? Пусть хлебают ту, которая просачивается в трюм через щели. Заодно и вам, лентяям, польза: меньше откачивать придется…
Захохотав над своей удачной шуткой, помощник капитана удалился по угодливое хихиканье, заложив руки за спину и больше обычного выпятив живот.
* * *
Через некоторое время Бекбулатов и его спутник мало-мальски вникли в суть дел благодаря тому, что среди трех с половиной десятков невольников, ютившихся в тесном трюме – в основном пленных горцев и бедняков, проданных в рабство от безысходной нищеты своими же родственниками, – оказался молодой армянин, племянник богатого купца и судовладельца из Азау, так же, как и они, заманенный на борт обманом. Ашот Аванесян, несмотря на свои молодые годы, объездил со своим дядюшкой немало стран и бегло тараторил чуть ли не на десяти языках, включая немецкий и польский.
Фарук-ага был известным по всему побережью Карадениз и Ассак – от Месембрии на западе до Анапы на востоке и от Трапезунда на юге – до Азау – на севере, работорговцем. Власти всех прибрежных государств, на словах боровшиеся с торговлей людьми, чтобы поднять свой имидж в глазах Европы (да-да, вы не ошиблись: зарубежные инвестиции и членство в престижных международных организациях привлекательны не только для европейцев и не только в известных нам мирах), конечно, были хорошо знакомы с проделками сотен подобных фаруков, но щедро подмазанные, смотрели на творящееся беззаконие сквозь пальцы. Конечно, время от времени, уступая давлению возмущенных соседей, особенно если в сети работорговцев попадал какой-нибудь путешественник из цивилизованных мест, то одного, то другого «торговца черным деревом» отлавливали, после чего с большой помпой и показательно казнили самыми изуверскими способами… Увы, на сложившуюся ситуацию это никак не влияло, а на место закончившего свои дни на колу или под топором палача отморозка тут же становилось несколько других. Как ни крути, а работорговля в этих не самых богатых и слабо развитых экономически местах издревле была самым доходным бизнесом…
– Но ведь вы, Ашот, не самый последний в Азау человек, – наивно удивлялся Владимир. – Как же Фарук-ага осмелился вас похитить? Ведь не в последний же раз он посещает город?
– Конечно, не в последний, – грустно усмехался в ответ горбоносый красавец. – Более того, он в следующий свой приезд как ни в чем не бывало будет раскланиваться с дядей, расспрашивать его о здоровье, сокрушенно качать головой, сожалея о пропаже племянника… А меня к тому времени продадут в Стамбуле или Синопе, причем хорошо, если покупатель окажется турком или черкесом: останется хоть какая-то надежда, что за меня с дяди запросят выкуп, вместо того чтобы сгноить где-нибудь на рисовых полях или в подвале на подпольной фабричке, а вот если Миср, Ливия или Аравия…
– Но разве ваш дядя не поднял всех на ноги, не объявил розыск?
– Если вы имеете в виду полицию губернатора Азау, то эти жирные сурки и пальцем не пошевелят, чтобы разыскать гяура… Да-да, уважаемый Владимир, вы не ослышались: я ведь христианин, как и вы с вашим товарищем, – учтивый поклон в сторону слушавшего с открытым ртом Войцеха, едва различимого в полумраке. – А нас в Азау очень не любят… Даже евреи там пользуются большей поддержкой и благосклонностью, чем христиане. Мы, армяне, например, или греки. Нас терпят лишь благодаря огромным суммам взяток, ежегодно утекающих в бездонные карманы ханских чиновников. А золото не имеет ни национальности, ни вероисповедания…
– Но я собственными глазами видел европейцев, похоже пользующихся большим уважением среди мусульман! – вставил слово Пшимановский.
– Это были либо генуэзцы или венецианцы, либо немцы, – ответил Ашот. – Попробовали бы в Азау или Бахчисарае не уважать генуэзцев, которые владеют несколькими базами по всему побережью и держат в Черном море сразу два броненосных флота, а в Кафе, на полуострове – целую армию с пушками и кавалерией! Ну а немцы есть немцы… С ними шутить еще опаснее…
– А поляки? – вскинулся снедемый квасным патриотизмом Войцех, не обращая внимания на острый локоть Бекбулатова, вонзившийся ему в ребра. – А поляков здесь разве не уважают?
– Конечно, – заверил его, пряча улыбку, армянин. – Хотя до них далеко и вмешиваться в дела ханств они не станут… А вы бы хотели?
Поляк уже не хотел, запоздало вспомнив, что в Речи Посполитой его в лучшем случае ожидает каторга за дезертирство, а за пособничество врагу – вообще «пеньковый галстук»…
– Ладно, – подытожил Владимир. – Поскольку надеяться на помощь извне, похоже, не стоит, давайте думать, господа, о том, что мы можем предпринять для освобождения, собственными силами…
* * *
Солнце уже готовилось раскаленным багровым диском нырнуть в волны на западе, когда в дверь капитанской каюты почтительно, но требовательно поскреблись.
Фарук-ага только что оторвался от кальяна, раскуренного его верным слугой и наперсником немым Идрисом – чернокожим нубийцем, привезенным когда-то из-за верховий Нила, – и теперь пребывал в нирване, ласкаемый одновременно всеми гуриями рая. Конечно, в чеканном сосуде курился отнюдь не табак, а нечто более действенное, но умный и бывавший в переделках капитан старался не злоупотреблять зельем, отлично зная действие сладкого яда, которым долго и не без выгоды для себя торговал до того, как Аллах сподобил его заняться несколько менее рентабельной, но зато более безопасной коммерцией.
Первый стук в дверь он проигнорировал, справедливо решив, что, если причина для беспокойства невелика, посетитель сам уберется восвояси, а если важна – подождет. Увы, стук повторился, на этот раз чуть громче и чаще.
– Иди посмотри, в чем там дело, – приказал Фарук-ага Идрису, не открывая глаз. – Если ерунда какая – гони в шею!
Оказалось – не ерунда, хотя и не экстренный случай…
– Еще днем сдох один из невольников, – опасливо докладывал спустя минуту недовольному капитану Мустафа. – Хлипкий попался старикашка, хотя и из горцев… Я ведь предупреждал вас, уважаемый Фарук-ага, что не стоит совсем уж древних брать – не довезем, а вы все: «Трюм пустой, трюм пустой…»
– Короче! – рявкнул капитан, понимая, что упрек справедлив, но не собираясь признаваться в этом подчиненному.
– Требуют убрать его, – подобрался Мустафа, про себя проклявший свой длинный язык: не хватало еще ненароком разозлить обдолбанного хозяина – вон ведь ятаган на стенке висит наготове, а он всякими железяками махать бо-о-ольшой мастер… – Покойника то есть. Битый час уже стучат в крышку люка… Боимся, говорят, что чума у старого. Почернел, дескать, весь и вздулся… Грозят трюм поджечь, если не откроем.
– Чем это еще? – подозрительно сощурился Фарук-ага, в глазах которого Мустафа, несмотря на все усилия, все время коварно пытался раздвоиться, равно как окно, кресло и верный Идрис. – Чем поджечь-то? Ты ж клялся-божился, что лично всех до нитки обыскал?
Мустафа незаметно, от греха подальше, отодвинулся к двери и сокрушенно развел руками:
– Понятия не имею, господин. Но дымком из трюма явственно попахивает. Я слыхал, горцы могут огонь добыть просто так, потерев одну деревяшку о другую…
– Ох и потру я одну деревяшку о твою спину… Проваливай! – рявкнул капитан, откидываясь на подушки. – Пятерых матросов с ружьями к люку, и чуть что – пусть стреляют… По ногам, – сварливо добавил он, прикинув возможные убытки. – Хотя куда те в кандалах денутся… За борт сигать – верная смерть. Сами пусть и хоронят своего мертвяка. Груз только им выдай и шкертик какой-нибудь, а то не след покойнику по волнам болтаться… Выловит еще кто…
Он длинно, с рычанием, зевнул:
– Сходить что ли, самому проконтролировать?.. Ладно, сам справишься. Свободен!
Когда Мустафа, бережно, стараясь не стукнуть, притворил за собой дверь и скрылся, Фарук-ага лениво сделал еще одну затяжку, чтобы унять расходившиеся нервы, и прикрыл глаза. Гурии, пугливые, как серны, снова появились из райских кущ в своих прозрачных газовых одеяниях и, игриво пританцовывая, начали приближаться к жаждущему их неземных ласк мужчине…
* * *
– Открывают… – шепнул своим товарищам по несчастью Владимир, заслышав, как ключ со скрежетом повернулся в замке. – Без самодеятельности, как и договаривались, наружу сразу не выскакивать – подождите, пока глаза к свету привыкнут… Винтовки у них однозарядные, поэтому больше одного выстрела не сделают… Бить сразу и наверняка, без сантиментов… Аллах простит…
Бледный и сосредоточенный Ашот так же тихо переводил слова единогласно избранного предводителем Бекбулатова остальным невольникам, перед которыми забрезжила надежда на освобождение. Конечно, на затюканных жителей Азау положиться было нельзя: вряд ли они отважились бы поднять руку на сытых и вооруженных матросов, но горцы… Молчаливые, будто индейцы, сошедшие со страниц прочитанных штаб-ротмистром в детстве романов Фенимора Купера, Карла Мая и Майн Рида, суровые жители гор плотно, со знанием дела обматывали кулаки снятыми цепями, распрямляли, напрягая жилистые руки, браслеты из дрянного железа, превращая их в подобия ножей, сжимали в кулаках, приноравливаясь, доски, осторожно, без лишнего шума, выломанные из грубых подобий нар. Чувствовалось, что эти загорелые дочерна и обветренные люди понимают толк в оружии и умеют его применить с наибольшим уроном для противника. И в трюме, ожидая, в чью сторону повернет свое колесо Фортуна, они отсиживаться явно не будут…
С особенным уважением Владимир посматривал на старого Мовсара, которому предстояло сыграть роль покойника. Несмотря на свой чуть ли не вековой возраст, старик даже не подумал отказаться от опасной миссии, более того – спрятал под своим грубым рубищем железное кольцо с почти полуметровым винтом, к которому крепилось несколько звеньев ранее удерживающей его цепи, и можно было не сомневаться, что он пустит импровизированный кистень в ход при первом же удобном случае.
Люк наконец распахнулся, и в трюм хлынул поток красноватого вечернего света, отвыкшим от света глазам узников показавшегося поистине прожекторным. Усилием воли преодолевая резь в глазах, Бекбулатов разглядел в проеме нескольких матросов, сжимающих в руках нацеленные вниз ружья и перепоясанных крест-накрест туго набитыми патронташами. Из-за ремней у всех без исключения выглядывали гарды абордажных сабель, а у одного-двоих – рукояти пистолетов.
«До зубов вооружились, сволочи! – зло подумал штаб-ротмистр, сжимая в ладони обломок кандального браслета, который собирался использовать вместо кастета. – Придется, видно, покропить палубу кровушкой… Ну да Бог не выдаст…»
Размашисто перекрестившись, он подхватил под мышки легкого, иссохшего от времени, будто горное дерево, старого Мовсара, убедительно изображавшего мертвеца (ему и лицо для пущей важности грязью вымазали), и просунул его в люк…
Назад: 10
Дальше: 12