Книга: После нас
Назад: Андрей Грешнов После нас
Дальше: Погружение в действительность

Кабул, 18 лет спустя

…В сентябре 2007 года, спустя 18 лет после отъезда на Родину из охваченной войной Республики Афганистан, я вновь полетел в Кабул. Вообще-то я должен был лететь в Исламабад и сменить «в дозоре» тамошнего корреспондента РИА «Новости», но внезапно обстоятельства сложились таким образом, что я смог реализовать на практике свой жизненный принцип «хотеть там, где можешь, а мочь там, где умеешь». В агентство пришел новый заместитель руководителя, поддержавший мою внезапную инициативу открыть представительство в стране, где в то время не было ни одного российского корреспондента и которая «была на слуху» в СМИ почти каждый день.
По счастливому стечению обстоятельств главой российской дипмиссии в Кабуле в то время был Замир Кабулов, которого я знал еще по 80-м годам прошлого столетия, когда он работал первым секретарем посольства и отвечал за информационную работу миссии. «За мир в Кабуле», как за глаза называли и называют сегодня его коллеги по работе, уже тогда слыл профессионалом своего дела, отлично разбиравшимся в хитросплетениях афганской закулисы. А в двухтысячных я с интересом читал его интервью иностранной прессе и с радостью для себя отмечал, что на моей постсоветской Родине умные люди еще не перевелись. Я решил брать быка за рога и, перекрестившись, набрал телефон российского посольства в Кабуле, представившись должным образом дежурному по дипмиссии. Замир меня вспомнил мгновенно и в ответ на мой вопрос о перспективах открытия представительства РИА в Афганистане сразу перевел разговор в деловое русло и предложил общаться на «ты». Мы говорили недолго, но очень продуктивно. А спустя неделю я уже рассматривал проплывающие под брюхом Ту-154 азербайджанской авиакомпании «АЗАЛ» черные кучевые облака…
Из Москвы до Баку лететь не очень долго, а вот в бакинском аэропорту в то время приходилось сидеть часов пять или шесть как «транзитнику». Оттуда самолет стартовал на Кабул в предутренние часы: это было связано с правилами движения судов гражданской авиации в воздушном пространстве воюющей страны, где надзор за небом осуществляли в том числе диспетчеры НАТО. Осенью при подлете к кабульской котловине в воздухе почти всегда сильно трясет, а в этот раз болтало так, что у самолета трещали крылья, испытывавшие огромные перегрузки. Что крылья могли отлететь, отнюдь не преувеличение. Спустя некоторое время у одного старого советского самолета, как раз в этом районе крылья таки отвалились, погибло много людей. Беззвучно поминая Николая-угодника и Богоматерь, я мысленно молил их поскорее проскочить горы перевала Саланг и оставить меня в живых. Когда болтанка закончилась, появилась другая напасть — густой туман. В голову лезли ненужные воспоминания о крушениях в кабульской котловине советских грузопассажирских самолетов с людьми на борту, хотелось побыстрее увидеть спасительную восьмиконечную «снежинку» кабульского централа Пули-Чархи. Но тюрьму с воздуха я в тот раз так и не увидел: туман стелился почти по земле, и когда самолет выпустил шасси и зашел на посадку, в иллюминаторе мелькнула лишь вышка управления полетами кабульского аэропорта да большое количество военных самолетов и вертолетов всех мастей.
По неопытности я стал заполнять какие-то карточки визитера Исламской Республики, которых в ДРА в 80-е годы не было и в помине. В этом мне охотно помогали местные полицейские-пограничники. За свою бескорыстную помощь в заполнении «аусвайса» они потом попросили у меня два доллара. Паспортный контроль я прошел одним из последних. Таможенникам мой багаж, состоявший из одной сумки, показался неинтересным: водки в ней не было, а потому я быстро вышел из здания аэропорта на улицу, где меня уже встречала симпатичная девушка Вера — пресс-атташе посольства и сопровождавший ее водитель-охранник.
— Я уж часом подумала, что вы не прилетели, — смеясь, сказала она.
— Да вот с пограничниками заминка вышла, ответил я, показывая ей заполненную афганскими каракулями «карточку визитера».
— Оставьте себе на память, — снова засмеялась она. — Никакие карточки заполнять не надо, вы ведь не турист!
Посольская машина стояла на охраняемой VIP-стоянке, слева от здания аэропорта. Почти напротив нее, через дорогу с клумбой, где «моджахеды» поставили как памятник своему «героическому» прошлому советский военный самолет, в 80-е годы располагался наш отдельный радиотехнический батальон ПВО, а чуть левее — шлагбаум на въезд в легендарный «полтинник» и Пересылка. Никаких следов, вообще ничего, что бы напоминало о них, не осталось. Какие-то новые здания песочного цвета и море строительной техники. Дорога-то в город отсюда одна — строго на юг. И мы поехали. Раньше эта дорога была почти пустынной, вдоль нее стояло лишь несколько дуканов, где можно было остановиться попить кока-колы и купить сигарет. Сейчас здесь построено много жилых зданий, лицей для девочек, магазинчики и много еще чего. С левой стороны дороги разросся бывший советский «новый» микрорайон, в котором в свое время я прожил довольно счастливые по тем временам 15 месяцев. В конце дороги, въехав на перекресток с круговым движением, мы уперлись в высокий монумент.
— Это памятник предводителю «Северного альянса» Ахмадшаху Масуду, — пояснила мне пресс-секретарь.
Восемнадцать лет назад я бы промчался от этого места, никуда не сворачивая, на своей «Ниве» с зелеными номерами мимо президентского дворца и до площади Пуштунистана за одну минуту, но сейчас дорогу преграждал целый укрепрайон, выстроенный американцами у своего посольства. Тяжелые бетонные заграждения с лабиринтами ходов и пулеметными точками охраняли фасад здания, естественной защитой доступного правого фланга являлось здание министерства здравоохранения. Тыл дипмиссии США выходил в «зеленую зону» с такими же редутами, там же располагались посольства многих западных стран и представительства международных организаций.
Мы ехали по фешенебельной улице Вазир Акбар Хан мимо центрального афганского госпиталя «Чарсад бистар», в «инфекции» которого летом 80-го года я пролежал чуть меньше месяца. Удивительно, но спустя столько лет я испытывал искреннюю сердечную благодарность афганским медикам и медсестрам, принимавшим вместе с советскими врачами активное участие в моем излечении от брюшного тифа и амебной дизентерии, которые я подхватил на операции в Джелалабаде. Про себя подумал: непременно нужно сюда прийти «подышать» прошлым. Далее мы ехали по хорошо знакомой мне дороге мимо старинного особняка афганского МИД, минуя усиленные посты полиции, затем выехали на площадь, где сейчас обустроилось министерство образования, повернули налево к агентству «Бахтар», а от него направо по улице, ведущей к проспекту Дал уль-Аман.
Первый вопрос, который я задал спутнице, состоял в том, почему в городе так много зеленых полицейских фордовских пикапов с установленными на них пулеметами ПК?
— Часто происходят нападения и теракты, ну и так, для устрашения, — весело ответила мне работник посольства. Проспект Дар уль-Аман, начинавшийся, как и прежде, от здания городской автоинспекции, был покрыт еще старым советским асфальтом, который здесь клали при мне аж в середине 80-х. Да, весь в трещинах, колдобинах и заплатах, но он выстоял! Он выдержал три войны — нашу с бандитами и контрреволюционерами, междоусобицу «моджахедов» и «моджахедско-талибскую». В голове сразу всплыл старый лозунг моей молодости — «Советское — значит отличное!».
Въехали в здание посольства не со стороны бывшего «парадного» КПП, а с тыльного, когда-то «торгпредского», улочка вдоль дипмиссии была перекрыта шлагбаумом, у которого расположился пост полиции. Сами стражи порядка были вооружены советскими автоматами Калашникова. Это не могло не радовать. Если у полицейских АК, значит, нас в Афганистане помнят и уважают. Я быстро заселился в посольскую гостиницу — просторную и отлично обустроенную двухкомнатную квартиру с бархатными шторами, холодильником и цветным телевизором. Нехитрую снедь в дорогу я с собой взял, чай был в гостинице. Наскоро перекусив, я пошел в административное здание посольства на прием к послу.
Проходя по жилому городку дипмиссии, я радостно удивлялся: все было засажено плодовыми деревьями и красивыми кустарниками, на клумбах цвели благоухавшие розы. Про себя отметил, что территория обихожена куда лучше, чем в далекое советское время, но все «достопримечательности» 80-х сохранены или воссозданы в память о прошлом. Это и калитка у забора, разделявшая жилую и служебную зоны, и старое дерево у въезда, которое было старым еще при советской власти, и, о чудо, работающий фонтан в пышном окружении цветов, в основном роз всех цветов и оттенков. Некоторые дома «старого фонда» — четырехэтажные сейсмостойкие советские жилища — были отремонтированы и отреставрированы. Но многих не было и в помине — здесь, как и по другим районам Кабула, катком прошлась война. С удивлением увидел старый-новый действующий бассейн с раздевалками (в прессе я читал, что жившие на территории посольства афганские беженцы до начала двухтысячных использовали его в качестве огромной выгребной ямы и умудрились заполнить его отходами жизнедеятельности почти на треть).
Само здание посольства напоминает большой корабль, на капитанской рубке которого развевается государственный флаг. Раньше посольство было выстроено в тяжелом, но красивом «сталинском» стиле — с обилием мрамора, колоннами, а на стене зала приемов в то далекое время висела рельефная картина-карта Союза Советских Социалистических Республик. Сейчас зал приемов выглядит несколько иначе, но не менее роскошно, что неизменно поражает иностранных дипломатов, которые в нем чувствуют себя «афганскими временщиками» и сознают, что Россия здесь если не навсегда, то очень надолго. Потолок зала украшают огромные хрустальные люстры, изготовленные на заказ в Чехии, а пол — красивая каменная мозаика. Хочу засвидетельствовать: такого красивого посольства в Афганистане нет ни у одного государства, и это порой просто бесит иностранцев.
Чуть забегая вперед, скажу, что однажды приглашенная на прием в российскую дипмиссию журналистка Би-би-си Лиза Дусет, которой в далеком 1989 году и Замир, и я оказывали всестороннюю информационную поддержку после вывода из страны Ограниченного контингента советских войск и которая считалась если не нашим другом, то представителем британского СМИ с ясной головой и незапятнанной репутацией, глядя на роскошь зала приемов, вдруг разразилась антироссийским пасквилем. В своем репортаже она, в частности, написала, что «когда голодные афганские дети, измученные разрухой и войной, недоедают, русские жируют в своем роскошном посольстве и жрут там ложками черную и красную икру». К слову сказать, бутерброды с икрой в первые же минуты приемов сметали сами иностранцы, для которых поход в посольство РФ всегда ассоциировался с возможностью хорошо подзаправиться. Российские же сотрудники дипмиссии при Замире на приемах всегда работали, а не набивали пузо яствами — таков был строгий приказ Кабулова, и никто не смел его нарушать.
Войдя в посольство, я осведомился у дежурного, который уже был информирован о моем прилете, на месте ли экселенс. Оказалось, что да. Поднявшись по хорошо знакомой мне лестнице, я оказался в «предбаннике» у помощника посла. На людях обращение к Замиру на «ты» заканчивалось (азы дипломатической этики), и я приготовился ждать аудиенции в кресле для посетителей. Однако Замир Набиевич принял меня сразу. В ходе недолгого, но насыщенного делового разговора посол ознакомил меня с жесткими условиями информационной безопасности дипмиссии, положением в Кабуле и афганских провинциях. Обсудили возможные сложности открытия представительства РИА «Новости», а также задачи, которые в перспективе встанут перед единственным в Исламской Республике российским СМИ. Договорились, что по истечении недели, в течение которой я буду заниматься организационными вопросами, мы встретимся снова и уже предметно обсудим, что и как. На этом встреча закончилась.
Сразу от посла я направился к его помощнику по административно-правовым вопросам и имел с ним довольно продолжительную беседу. Отвечавший за безопасность обитателей посольства человек, в 80-е так же как и я выполнявший в Афганистане «интернациональный долг», поведал мне, что линейная связь с посольством — объект неусыпной прослушки наших западных «партнеров» по борьбе с терроризмом, а поэтому все сотрудники пользуются личными сотовыми телефонами, которые внутри здания посольства выключаются по соображениям безопасности. Что его слова не блеф, а жесткая реальность, я выяснил уже через пару дней, когда старые афганские «кадры» сообщили мне, что на крыше отделения Kabul Bank, располагавшегося прямо напротив посольства, на другой стороне проспекта Дар уль-Аман, англичане установили аппаратуру радиоэлектронного слежения за нашей дипмиссией. Да, условия работы будут нелегкими, подумалось мне, но и в 80-е, когда в городе обычные-то телефоны имелись у единиц, было так же трудно в основном из-за отсутствия связи. Вообще Афганистан — страна «нелегкая», и к этому нужно быть готовым любому, кто вознамерится здесь работать. Она редко терпит идиотов, лентяев, халтурщиков или непрофессионалов. Во многом это зависит от посла. При Кабулове коллектив, в который я вскоре влился, был «заточен» на активную, а порой и сверхурочную работу, которой было невпроворот.
Пресс-атташе познакомила меня с Нуром — афганским работником нашего посольства, который трудился здесь еще в 80-х годах. Нур прекрасно владеет русским языком и неоценим как человек, способный решать разного рода проблемные вопросы в структурах афганской государственной власти. Билеты на самолет, продление рабочей визы или получение ее в посольствах иностранных государств, ремонт, техосмотр автомобиля или его регистрация в ГАИ, да вообще любые рабочие вопросы «висят» именно на нем. При «советской» власти Нур Мохаммад Ариа служил в кандагарском Втором армейском корпусе рядовым, а его брат в то время был директором кандагарской швейной фабрики, изготавливавшей шерстяную одежду. Нур уже был готов к моему приезду и быстро подогнал мне к воротам посольства (за 40 долларов в сутки) белую «Тойоту» с водителем, который был ему родственником. И мы сразу пустились в путь. Для начала предстояло узнать — где в Кабуле можно жить и работать, не опасаясь, что тебя украдут или нападут на резиденцию. Таких мест, по предварительным прикидкам, было два — отель «Интерконтиненталь», где работали наши бывшие соотечественники и соотечественницы из стран СНГ, и гостиница рядом с улицей Вазир Акбар Хан, которая принадлежала брату экс-президента страны Бурхануддина Раббани и охранялась его же боевиками. В «Интере» мне понравилось, так как там был доступ к Интернету, причем всего за 1 доллар в час. Войдя в располагавшееся на первом этаже гостиничное интернет-кафе, я быстро, чтобы никто ничего не заподозрил, отключил афганский комп и присоединил к нужному порту свой ноутбук. Все работало, хотя и медленно, и я отослал свое первое сообщение в Москву, проверив пароли сервера, куда предстояло сбрасывать информацию. Все было хорошо, но цена гостиничного номера зашкаливала. Агентство вряд ли бы согласилось его оплачивать на постоянной основе.
В «отеле», принадлежавшем нашим бывшим врагам — боевикам «Джамиате ислами», было попроще, но так же красиво и уютно. Гостиничный номер больше напоминал шале с видом на гору, которая мне сразу не понравилась. Решили заехать в уже разросшийся «новый» советский микрорайон, где я когда-то жил в 1979–1980 годах вместе со своими коллегами — военными переводчиками. Вот он, 115-й блок, первый справа подъезд, первый этаж. Но старой двери с трещиной уже нет — на ее месте новая железная дверь. Постояв у нее и так и не решившись нажать звонок, я вышел на улицу к протекающему здесь старому арыку, попросил водителя меня сфотографировать. Когда тот щелкал фотоаппаратом, к нам подошла женщина-афганка моих лет, одетая в черную бурку, но с открытым лицом.
— Я так и знала, что вы, шурави, сюда вернетесь. Я еще тогда говорила людям, что лучше вас здесь никого уже не будет, но люди понимают все только в сравнении.
Женщина говорила на старом диалекте языка дари, том, что используют населяющие афганскую столицу пуштуны. Этот язык я когда-то понимал слабо, но выучил его досканально благодаря помощи афганских офицеров. Но в этот раз он звучал как привет из далекой юности. Сейчас Кабул перенаселен таджиками из долины Панджшир, язык которых ближе к иранскому фарси, и в разговорной речи слова они используют другие. Женщина пригласила нас домой на чай, рассказав, что ее муж служил в афганской армии доктора Наджибуллы. Но время поджимало, и я вежливо отказался, пожелав ей и ее семье всего самого доброго.
На небольшом мосту через ручей, в который превратилась протекающая здесь река Кабул, мы остановились купить фруктов. Сколько раз в жизни я ходил по нему из «нового» в «старый» микрорайон, даже и не счесть. Этот мост известен тем, что в начале 80-х на нем был похищен переодетым в форму афганского армейского офицера замминистра геологии СССР. Его личный водитель предал его тогда и вместо аэропорта, куда он ехал встречать жену, ветеран Великой Отечественной оказался в душманском плену, был переправлен в Пакистан, где его впоследствии и убили. Духи тогда обещали его отпустить в обмен на 50 заключенных кабульской центральной тюрьмы Пули-Чархи, но, говорят, что лично Брежнев совершить такой неравноценный обмен отказался…
Подъехали к 8-му блоку, где я жил пять лет — с 83-го по 87-й год, пофотографировали. Как обычно, набежала афганская детвора, требуя бахшиш. Дети поначалу фотографироваться отказывались. Но узнав, что я «шурави» (советский), уже сами лезли в кадр и просили их «сфоткать». Один мальчуган объяснил, что они не любят американцев и их союзников и думают, что когда те щелкают фотоаппаратом, то делают это лишь для того, чтобы потом их похитить и «сдать на органы». К русским они относятся отлично, ровно так же, как и дуканщики, продающие здесь овощи, фрукты и другую еду.
Вдоль кластеров жилых домов теперь стоят контейнеры, оборудованные под жилища для полицейских, охраняющих микрорайон. Народ здесь живет зажиточный, но есть и те, кто сумел сохранить квартиры еще со времен Апрельской революции. Иногда на жителей микрорайона совершают нападения с целью ограбления или получения выкупа, а потому полиция здесь необходима. Раньше полицейские (по-старому царандоевцы) жили прямо в подъездах, в каморках, предназначенных для хозяйственных нужд. Времена меняются, меняется и антураж: стены домов в микрорайоне носят следы былых сражений моджахедов и талибов — они исхлестаны пулями и осколками. Несколько домов вообще развалены — сюда попали артиллерийские снаряды. Местный маркет (рынок) цел и функционирует как и прежде, дуканщики искренне рады гостям из бывшего СССР. Как и раньше, открыт лицей для девочек, работает фонтан. Но вместо бетонных дорожек, по которым давным-давно прогуливались военные советники и переводчики с семьями, теперь стадион, где мальчишки гоняют мяч. Наш клуб теперь не клуб, а мечеть. В культовое сооружение он был превращен во времена правления талибов, а когда тех выгнали, моджахеды решили ее оставить для себя…
Рынок в центре города, рядом с которым расположен следственный изолятор бывшего ХАД (служба государственной информации), а ныне ГУНБ (Главное управление национальной безопасности), уже не носит имя «Зеленый», а называется по-западному Чикен-стрит. Десятилетия назад здесь затаривались продуктами и спиртными напитками советские советники и офицеры 40-й армии, переодетые в гражданскую одежду (их отлавливали патрули), дуканщики продавали свежее мясо и рыбу из Джелалабада, здесь торговали зеленью. Сегодня от того светлого прошлого на «Зеленом» остался лишь один седовласый зеленщик, который ничего не слышит и плохо видит ввиду того, что очень стар и пострадал от боевых действий. Он продавал здесь петрушку и кинзу еще при советской «оккупации». Сегодня афганцы покупают его вялые пучки зелени неохотно, только из сострадания, чтобы ему было на что купить лепешку хлеба.
Мы много ездили по городу, посетили шашлычную в традиционном афганском стиле — грязную забегаловку, где подают тэкя-кебаб с салатом из помидоров и лука. Да, грязно, да, антисанитария. Но с этим не сравнится ни один самый роскошный ресторан любой страны мира. Это память о прошлом и одновременно традиция, которую нельзя променять ни на что.
Я много фотографировал, думая, что если и не удастся открыть представительство, то хоть порадую ребят-ветеранов, служивших в Кабуле, воспоминаниями о прошлом. Но в итоге все срослось, а крупинки каши из разрозненных мыслей о том, как создать здесь представительство, непостижимым образом сложились в цельную красивую мозаику. По итогам недельного пребывания в афганской столице я вновь сидел в кабинете у Кабулова. Оказалось, что Замир готов к тому, что я попрошу его предоставить мне какое-нибудь помещение под жилье и рабочий кабинет именно в посольстве, так как, на мой взгляд, в других местах никто не смог бы гарантировать мою безопасность. Впоследствии это подтвердила жизнь: на отель «Интерконтиненталь» и гостиницу «Джамиате ислами» были совершены неоднократные нападения талибов, во время которых погибли десятки человек, в том числе иностранцев. Посол пообещал выделить мне двухкомнатную квартиру в старом жилом фонде — одном из немногих уцелевших после войны советских домов. Условия аренды я должен был согласовать с бухгалтером посольства, что я и успел сделать в последний день перед отлетом.
— Установку Интернета и условия соблюдения безопасности согласуешь с моим помощником. Ждем тебя здесь, — сказал Замир. За день до этого я посетил по рекомендации одного из сотрудников посольства представительство компании, занимавшейся поставкой Интернета и размещавшейся на одной из вилл близ улицы Вазир Акбар Хан. Там работали бывшие соотечественники — русские ребята из Казахстана и Узбекистана.
До отлета у меня оставалась пара дней, и я их посвятил интересным встречам с афганцами. Для начала я посетил Музей войны, который раскинулся на большой ухоженной территории у подножия возвышающегося над Кабулом холма «Тапе-йе Маранджан», где расположено старинное кладбище, когда-то служившее местом упокоения королей, затем павших героев Апрельской революции, потом моджахедов, а ныне превратившееся в излюбленное место отдыха кабульцев. Хозяин и попечитель музея миллионер Карим Фазель приглядывался ко мне очень пристально, расспрашивал об участии в советско-афганской войне и отношении к пуштунам. Он намеренно говорил только на пушту — языке главенствующего в Афганистане народа — и на английском, избегая языка дари.
Внимательно выслушав мои рассказы о некоторых экспонатах его Музея войны, с которыми пришлось сталкиваться в реальности, Фазель разрешил сделать репортаж о нем, а также привести сюда всех россиян, кому это интересно, посмотреть на то, что когда-то летало, стреляло, взрывалось, убивая и калеча людей, губя судьбы во имя безумных идей и несбыточных идеалов. Высокий, плотного телосложения и уверенный в себе Фазель является владельцем и президентом одного из сильнейших и популярнейших в Афганистане пуштуязычного телеканала «Шамшад», здание которого он сам и построил, одновременно возглавляя программу по разминированию с типично афганским названием OMAR (Organization for Mine Clearance and Afghan Rehabilitation).
По словам Фазеля, идея создания такого музея появилась сразу после того, как работники программы разминирования начали находить в земле «эхо войны», причем не только афганско-советской, но и всех трех англо-афганских. После того как было найдено несколько десятков ценнейших исторических экспонатов, включая британские корабельные пушки и полевые орудия, а также собрана богатейшая коллекция мин всех мыслимых и немыслимых разновидностей, в 1994 году был создан Музей войны. Первоначально он размещался на небольшой территории района Вазир Акбар Хан, но, после того как Фазель выкупил землю и подготовил площадку, музей переехал в район Чамане Хозури, к подножию исторического кладбища.
Сам хозяин музея был в тот день сильно занят: одновременно возглавлять телеканал и программу разминирования — дело довольно сложное, а потому прогулка на свежем воздухе была для него своего рода отдушиной. На площадке снимала документальный фильм журналистка из киносъемочной компании НАТО, которой надо было многое разъяснять; да и крестьяне, сажавшие деревья и цветы на газонах между экспонатами, нуждались в руководящих указаниях. А потому Фазель вызвал мне квалифицированного гида — доктора Гуляма Дастагира Хазрати, который помог разобраться в сложной структуре музея.
По словам Хазрати, музей служит не только местом паломничества сотен туристов, киногрупп, фотографов и любознательных афганцев, но одновременно представляет собой учебную базу. Программа OMAR подразделяется на два раздела — непосредственного разминирования и противодействия минной угрозе. Сам он учил детей и взрослых методам обнаружения и распознавания мин, минных ловушек и взрывных устройств.
Войдя в здание «внутреннего» музея, Хазрати сразу указал мне на каменную мемориальную доску с выбитыми на ней именами и разъяснил, что на ней увековечены имена тех, кто стоял у истоков программы и погиб, очищая афганскую землю от мин. Примечательно, что это были люди разных убеждений и профессий, которых объединила одна общая идея — сделать так, чтобы афганские дети не боялись ходить по своей земле спокойно. Ширпур Хан — супервайзер программы противодействия минной угрозе, выпускник правового факультета Кабульского госуниверситета. Шах Мохаммад — мастер программы противодействия минной угрозе, выпускник научного факультета Кабульского госуниверситета. Гулям Дастагир — учитель. Абдель Мансур — офицер афганской армии, получивший диплом в военном университете и учившийся пять лет в Советском Союзе. Азизулла — врач. Мохаммад Айяз — известный писатель и поэт, издавший в Афганистане десятки своих книг. Абдул Рахман — водитель… Этот скорбный список, по словам моего гида, можно было бы читать бесконечно.
— На этой доске выбиты имена лишь тех, кто начинал в самое трудное время, когда наша земля буквально кишела минами и неразорвавшимися боеприпасами. А если бы высечь в камне имена всех погибших саперов, то места на стенах музея для мемориальных досок не хватило бы, — сказал гид.
Экспозиция выставки мин очень богатая. Хазрати подвел меня к стеллажу с вырытыми из земли советскими минами — ему они были очень интересны, — а затем к витрине с самыми современными и наиболее опасными «кластерными» американскими минами, использовавшимися в борьбе с талибами. Мое внимание сразу привлекло то, с чем приходилось сталкиваться в жизни. Вот они, наверное, самые подлые в мире противотанковые и противопехотные мины, изготовленные из полимеров. Мало кто знает, что в 80-х годах прошлого столетия, когда советские граждане мечтали стать обладателями супермодных «Жигулей», концерн «Фиат», приложивший руку к созданию этой популярной марки легковых автомобилей, одновременно изготавливал и эти мины, получившие у советских солдат и офицеров прозвище «итальянки». Эти мины не поддаются обнаружению металлодетектором, так как не содержат металлических частей. Взрывной механизм устроен так, что на ней может подорваться только десятая или пятнадцатая машина в колонне. С каждым наездом колеса «флажок» взрывателя поднимается все выше, пока не замыкает контакт.
В окутанном полумраком зале музея стоит то, что стреляло по англичанам и гражданам Советского Союза. Это и минометы — от крупнокалиберных до «партизанских» с радиусом действия всего в 600 метров, — и безоткатные орудия, и ружья на треногах, пережившие все афгано-британские войны и успешно применявшиеся против нашего Ограниченного контингента. Есть тут и совсем неожиданные экспонаты, такие как «чапаевский» пулемет «Максим».
Мы вышли с Хазрати на улицу — туда, где выставлены наиболее грозное оружие и боевые машины, применявшиеся в войне 1979–1989 годов. Посреди зеленого поля стоит оперативно-тактическая ракета комплекса Р-300, известная всему миру как «Скад», наводившая в свое время ужас как на моджахедов, так и на мирное население. Неподалеку — зенитные установки, которыми душманы сбивали наши вертолеты, рядом советские гаубицы и самоходные артиллерийские установки, утюжившие позиции душманов. На последней «литерной» стоянке застыла гроза тех далеких дней — боевой советский вертолет «Ми-24», а рядом уже совсем не грозный военно-транспортный вертолет, на котором афганцы нарисовали картину мирной жизни — крестьян, убирающих урожай, и девушку с кувшином на плече. У самого входа в музей стоит четырехкрылый советский самолет, на котором автор этих строк, будучи военным переводчиком, должен был лететь в апреле 1980 года в город Джелалабад, но самолет тогда сломался и не полетел. По слухам, его сбили моджахеды в начале 80-х, а вот Фазель нашел и привез в свой Музей войны. Было тяжело и грустно ходить по этому музею своего и чужого прошлого. Директор, почувствовав это, оставил «натовскую» девушку и подошел к нам.
— Мы закрыли старую страницу в истории. Мы, конечно, будем ее помнить, и я буду признателен за любой документальный фильм о войне 80-х. Ведь люди должны знать правду о ней, а не слушать россказни псевдомоджахедов или политиканов. Но все-таки пришло время начать все с самого начала, вновь строить наши отношения на основе дружбы, взаимного уважения, справедливости и понимания, — сказал директор, пригласив всех русских посетить его музей. — Входную плату мы не берем. У входа стоит копилка, в которую каждый сможет бросить столько денег, сколько подскажет ему сердце. Они нужны нам только для поддержания этого музея. Ведь не зная своего прошлого, людям будет трудно предугадать свое будущее, — сказал на прощание Фазель.
В последние дни перед отъездом мы с пресс-секретарем посетили мероприятие министерства образования, где под большим красным шатром выступал с трибуны хорошо знакомый мне хромоногий министр Ханиф Атмар, который в 80-х служил в одном из управлений службы безопасности. Это хорошо, подумал я, значит, и «коммунисты» здесь сегодня тоже при делах. Вторая встреча была куда более интересней — на одной из хорошо охраняемых вилл в кабульском районе Карт-е Чар я четыре часа кряду беседовал с глазу на глаз с секретарем Национального фронта Афганистана, главой парламентского комитета по вопросам экономики хазарейцем Саидом Мустафой Каземи, который ранее занимал пост министра торговли. Узнав, что во времена Апрельской революции я служил и работал в Афганистане, Каземи велел на сегодня больше никого из ходоков не принимать и распорядился подать к столу чай и сладости.
Мы говорили довольно откровенно о прошлом, настоящем и будущем. Хлебнув чаю из красивой фарфоровой чашки, Каземи вдруг спросил меня: а как я лично отношусь к хазарейцам? Я ответил, что хазарейцы для меня трудяги, которых я помню прежде всего как людей, впряженных в огромные деревянные телеги под названием «карачи». Он засмеялся.
— Еще хазарейцы охраняли наше посольство во времена моджахедской междоусобицы в начале 90-х, — добавил я. — И, наверное, благодаря этому посольство наше и стоит, — польстил я собеседнику. Мой простой ответ его, конечно, позабавил, и он рассмеялся. Но, как известно, в каждой шутке есть доля шутки, и, убедившись в том, что я не имею ничего против его сподвижников, Каземи перевел разговор на другие, более важные политические темы.
Узнав, что я знаю командующего Вторым армейским корпусом ВС ДРА и временного губернатора Кандагара «коммуниста» Нур уль-Хака Олюми, собеседник обрадовался и рассказал, что Национальный фронт объединил в своих рядах и таких, как Олюми, и многих других, а главная цель Фронта — проведение политики национального примирения. Она не совсем такая, конечно, какую проводил убиенный талибами президент Наджибулла, но очень близкая к ней по духу. По словам Каземи, Национальный фронт вобрал в себя целый спектр политических сил. В него, помимо других, входили многие любимые мной депутаты-«коммунисты» от бывшей правящей партии НДПА, в том числе Саид Мохаммад Гулябзой, бывший глава МВД страны, а также мой знакомый Нур уль-Хак Олюми.
— Злопыхатели и исламские радикалы иногда именуют наш Национальный фронт «Северным фронтом», так как в него преимущественно входят представители нацменьшинств Афганистана — таджики, хазарейцы, узбеки и другие. Главная же задача Фронта — объединить все политические силы страны, заинтересованные в восстановлении мира и спокойствия в Афганистане и развитии национальной экономики на благо афганского народа, — сказал он.
Мы еще долго пили чай и вспоминали прошлое. В конце встречи договорились, что когда я приеду в Кабул на постоянную работу, то непременно поставлю во главу угла работу с Национальным фронтом, куда мне всегда будет открыта дверь. Каземи предупредил меня о большой активности террористов, посоветовав быть очень осмотрительным при перемещениях по провинциям, да и по Кабулу в частности. Каземи рассказал, что сейчас отослал свою семью в Иран, так как в Кабуле ей находиться крайне опасно.
Но новой встречи с Каземи не произошло. Когда в Москве я спешно оформлялся в командировку, из Афганистана пришла печальная новость: шестого ноября в провинции Баглан на церемонии открытия нового сахарного завода в теракте были убиты шесть депутатов афганского парламента, среди них был и Каземи. Всего число жертв теракта перевалило за сто человек. Официальные власти подтвердили гибель 64 человек, среди которых помимо депутатов были полицейские, случайные прохожие, включая женщин и детей. По данным МВД, террористы провели двойной теракт, приведя в действие сразу два взрывных устройства у входа на фабрику. Среди раненых оказались замминистра сельского хозяйства, депутат парламента Шукрея Баракзай (женщина).
Впоследствии я пытался разобраться в этой трагической истории, но чем глубже я «рыл», тем больше возникало вопросов, не находивших ответы. Атака талибов произошла в тот момент, когда высоких гостей пришли встречать у ворот сахарной фабрики сотни мирных граждан и учащиеся местных школ и лицеев, старейшины племен и городская администрация. Стоит отметить, что в Баглане проживают в основном этнические таджики, которые часто находятся в конфронтации с действующей здесь же группировкой «Исламской партии Афганистана» Гульбеддина Хематиара, поэтому первые мои подозрения пали именно на ИПА. Ближайшие же соратники Каземи были уверены в том, что теракт был запланирован заранее и направлен именно против их партийного лидера.
Родственник погибшего Каземи Мохаммад Бакир рассказал, что был в Баглане вместе со своим братом во время теракта 6 ноября и засвидетельствовал, что Саид Мустафа погиб не от взрыва, а от автоматного огня, который группа неизвестных лиц сразу после взрыва открыла по Каземи и его охранникам. По словам Бакира, он видел, что как минимум два охранника его брата были убиты у него на глазах нападавшими из автоматического оружия. Исходя из постулата о том, что «на воре и шапка горит», я с удивлением прочитал заметку информационного агентства «Бахтар» о том, что посольство Великобритании объявило о выплате по 40 тысяч долларов семьям, в которых погибли люди при взрыве в Баглане. Посольство также обещало помочь семьям погибших одеждой и продовольствием. К чему бы это? Ведь сахарный завод, на открытие которого приехали афганские парламентарии, находился в зоне ответственности ФРГ, и именно немецкие службы безопасности и военнослужащие бундесвера не смогли обеспечить должную безопасность высокой правительственной делегации.
Впрочем, соратники Каземи, которому на территории афганского парламента чуть позже был возведен памятный обелиск, горевали недолго, и 27 ноября в ходе заседания Высшего совета Национального фронта Афганистана был избран новый председатель политического совета организации. Им стал Сайд Ака Фазел Санчарки, который ранее занимал пост замминистра культуры. Двоюродный брат покойного и его коллеги по парламенту предлагали эксгумировать тело Каземи для проведения тщательного расследования. Однако многочисленные комиссии, назначенные президентом Хамидом Карзаем, поспешили отчитаться о том, что это был обычный теракт, а не спланированное покушение. Глава МВД Афганистана заявил, что от пулевых ранений погибли только три человека. В то же время очевидцы происшедшего утверждали, что большинство пострадавших, в том числе афганские мальчики-скауты из местного лицея, погибли или получили ранения в результате скоротечной ожесточенной перестрелки между охраной парламентариев и группой вооруженных людей, открывшей огонь сразу после прогремевшего взрыва. Но расследование было закрыто: в Афганистане времени не хватает на живых, что уж тут говорить о покойниках?
В Москве я быстро получил добро на открытие представительства у начальства и сразу попросил заведующего административным управлением РИА «Новости» оформить мне синий служебный паспорт. Тут вышла небольшая заминка: профильный отдел не хотел подавать заявку на синий паспорт в МИД после «терок» завпредставительства агентства в Дели с посольством России в Индии. Там директор представительства РИА «Новости» имел зеленый дипломатический паспорт и при решении рабочего вопроса почему-то посчитал себя настоящим дипломатом. После этого по МИД вышел негласный приказ: дипломатических и служебных паспортов журналистам не давать. Но я себе синий паспорт продавил. В Афганистане людей с общегражданским красным российским паспортом считают туристами. Владельцам данного документа для того, чтобы получить разрешение на работу, необходимо каждые полгода подтверждать его в министерстве труда. С учетом афганской бюрократии, волокиты и мздоимства можно было бы просто в этом министерстве поселиться, забыв про всякую работу. Синий же паспорт причисляет его владельца к сотрудникам посольства, консульский отдел уже сам отдает его в афганский МИД раз в год на продление рабочей визы. С получением синего паспорта я убил сразу двух зайцев: при необходимости я потом представлялся афганцам сотрудником посольства, минуя препоны и рогатки, выстроенные для представителей СМИ афганскими органами безопасности при освещении различных мероприятий. В ряде других случаев я мог быстро поменять этот статус на журналистский, так как имел подкрепленную удостоверением аккредитацию представителя российского СМИ в МИД Исламской Республики. И это мне действительно сильно помогало в работе.
Назад: Андрей Грешнов После нас
Дальше: Погружение в действительность