Книга: Город Брежнев
Назад: 4. Иди Судак
Дальше: 6. Линейное уравнение

5. Души населения

Линейки и дискотеки проходили на площади перед входом в школу; за левым дальним углом площади, если смотреть с крыльца, стояла умывалка, подальше – душ, а за душем ревел салажонок. В смысле, не всегда ревел, а именно сейчас, когда я приковылял ополоснуться и тальком намазаться, пока нет никого.
Салажонок, видимо, руководствовался похожими соображениями. Новая смена только подъехала, все носятся по коридорам с охапками белья, врываются в чужие палаты и орут. А тут место тихое, спокойное – кто ж средь бела дня и добровольно в душ попрется. Можно посидеть и порыдать. Самозабвенно так. С длинным тонким писком.
Салажонок, конечно, был совершенно незнакомый. Мелкий, класса из второго или третьего, кожа белая, стрижка инкубаторская – под машинку, и прямая челка почти до бровей. Светлая рубашка с длинным рукавом, старые школьные штаны, загашенные и в мелком пухе, – ну, это понятно, из плацкарта чистым не выберешься, даже если на пять минут присел, а пацан почти сутки ехал. Доехал, осмотрелся: место незнакомое, школа старая, все раздраженные, бегают туда-сюда и прикрикивают. А мама далеко. Ну и пошел рыдать. Все логично.
– Первый раз из дома уехал? – спросил я.
Салажонок вздрогнул, перестал скулить и отвернулся, вытирая глаза. Я деловито объяснил:
– Первый раз всегда тяжело. Мне вон шесть лет было, когда в лагерь услали. Ревел дня два. А потом вспомнить не мог, чего ревел. А там лагерь так себе был, не то что этот.
Салажонок вскинул мокрые глаза, хотел спросить, а что этот, но не решился. Я сказал:
– Здесь свобода. И купаемся, считай, каждый день. И вожатые нормальные – ну, у вас точно нормальные. Соревнования всякие, дискотеки, экскурсии.
Лицо у салажонка опять скривилось. Я сообразил, что дискотеки с соревнованиями не слишком его увлекают, возраст не тот, и поспешно добавил:
– Там автомат можно потрогать, настоящий, и пулемет. И еще в подземельях полазить, где партизаны были. Это в Аджимушкае, в Керчи. Настоящие такие пещеры, там темно всегда и куча ходов, лабиринт прямо. Так что от своих не отставай, не выйдешь никогда. Ну или партизаном станешь. Еще на Малую Землю возят, в Новороссийске. Знаешь Малую Землю?
Салажонок мотнул головой.
– Эх ты, а еще в Брежневе живешь. Там Брежнев воевал. Не город, в смысле, а Леонид Ильич, в честь которого нас назвали. Знаешь, кто такой Брежнев был?
Салажонок подумал и нерешительно сказал, глядя в землю:
– Как Андропов?
– Н-ну… да, – согласился я, сообразил, что разговор уходит в дурацкую сторону, и тут вспомнил: – Во, а ты пепси-колу пил когда-нибудь?
Салажонок мотнул головой, но явно заинтересовался – слышал, конечно, про пепси-колу-то, кто ж не слышал.
– Она в Новороссийске продается, это где Малая Земля. Так что деньги до экскурсии не трать, туда бери. Мамка денег дала?
Салажонок настороженно уставился на меня и сделал движение, чтобы бежать.
Я хмыкнул и сказал:
– Молодец. Короче, деньги прячь, за территорию не выходи, обижать себя не давай, если что, мне жалуйся. Меня тут все знают. И не вздумай тонуть, башку оторву.
Салажонок нерешительно улыбнулся. Ну и отлично.
– Плавать умеешь? Вот и научишься заодно. Сейчас учиться начинай – морду вон вымой, пусть к воде привыкает. Это умывалка, вода теплая, не боись. Сполоснулся? Все, чеши к своим, там, наверное, тебя потеряли уже.
Салажонок вытерся рукавом и стоял, глядя на меня.
– Ну чего ты?
– А тебя как зовут?
Ну здрасте. Еще с салажатами я не знакомился официально.
– Артур меня зовут. Третий отряд.
– А меня Ренат Рахматуллин. Я в шестом. А ты из какого комплекса?
Во дает, подумал я и серьезно ответил:
– Из семнадцатого.
– А я из сорок третьего, – чуть расстроенно сказал салажонок. – Но это сейчас переехал, а вообще-то, из двадцать восьмого, мы в «Китайской стене» жили.
– Ну и молодцы. Зато теперь почти соседи, считай. Давай, Ренат, скачи.
Салажонок заулыбался и ускакал.
А я погладил себя по голове и пошел в душ. Нараскоряку, как привык уже.
Душ был раздельный, на шесть рожков, по три с каждой стороны, и сделан очень просто: каркас из железных швеллеров, к нему приварены жестяные стенки, толсто покрытые голубой масляной краской. Особенно густо краска легла по углам – наверное, чтобы прикрыть дырки от небрежной сварки. Но дырок было много, к тому же краска при желании отковыривалась. А желание было, кто бы сомневался. Кто сомневался, мог просто посидеть полчасика в мужской раздевалке – сомнения сразу отпали бы. В угол, к которому была приварена смежная с женским отделением стенка, налепливалась, как пчелиные соты, гирлянда пацанов, беззвучно воюющих за доступ к дырочке на ту сторону. Долгой беззвучности, конечно, не получалось – либо подсекальщики начинали ругаться, либо кто-нибудь, не удержавшись, срывался с нижнего швеллера и гулко влетал в стенку плечом или коленом. Девки тут же поднимали визг, а пацаны разбегались от греха. Хотя настоящей опасности не было: подсекальщиков застучали всего раз, в самом начале первой смены, – корявая дура Майка из второго побежала ябедничать воспиталкам. Ее девки же за это и зачморили. Дырки замазали еще парой слоев краски, которая воняла дольше, чем выполняла маскирующую задачу. Именно тогда у баб из старших отрядов и появился ритуал отвешивать пенделя салажатам со следами голубой краски на лбу или на плече.
У меня следов краски не было. Не подглядывал, хотя, конечно, очень хотелось. Но как-то дебильно это – толкаться плечами ради того, чтобы воткнуться ресницами в неровную дырку и попытаться что-то рассмотреть, пока сзади шикают, наваливаются, а то и орут дурным голосом: «Девчонки-и! А Артури-ик подсекает!» А случая, чтобы я в душе один и с той стороны кто-нибудь, не выпадало.
Сейчас мне было не до подсеканий – скорее до выпаданий уж. Между ног пекло и ныло, как будто там рваные раны, а не пара розовых полосок на самом дурацком участке кожи. Светлана Дмитриевна, заметив мои страдания, выдала мне пузырек с тальком и велела почаще обмываться теплой водой с мылом, а потом присыпать стертые места. О том, насколько вода в душе теплая, можно было спорить, причем каждый час с иными аргументами, но именно после обеда вода в баке нагревалась до самого ништяка.
Ладно хоть Серый не в курсах – иначе быть мне Джоном Кровавое Яйцо минимум до конца смены.
Я, морщась, разделся и замер. За голубой стенкой загрохотали, затопали и заголосили совсем не пискляво – в женское отделение ввалилась, судя по звукам, толпа девчонок, приписанных к старшим отрядам. Они толкались, перешучивались, орали: «Лилька, кончай, че как дура!» – и шуршали одеждой. Раздевались.
Я судорожно начал вспоминать, как пацаны подбираются к глазкам, оставаясь незамеченными: пальцами надо вцепиться за верхний швеллер, а краем стопы встать на нижний, чтобы не светить соседней кабинке слишком близкие к стенке ноги. Девки же не дуры, поймут, что это значит. Я сделал крадущийся шаг в угол, тут же отшатнулся к скамейке и сел. В раздевалку юркнул незнакомый чувак – моего возраста или чуть постарше, очень загорелый и с волосами, выцветшими на солнце до соломенного оттенка. Он подмигнул мне, примерился и очень ловко прилип – к стенкам руками-ногами, а к сварочным глазкам в углу – носом. Надолго прилип. Я встал и снова сел, сложил одежду в аккуратную стопочку, потом зачем-то натянул трусы. Мыться при посторонних не хотелось, а голым сидеть неудобно. Чувак явно был посторонним, местным, со станицы. У нас все в шортах ходили, а местные – в длинных штанах. Они иногда к нам забредали, не штаны, в смысле, а местные. Нечасто. То трепались, то в гости звали, просили с бабами из первого отряда познакомить, обещали показать схроны с оружием и угостить чачей. Накалывали, конечно. На дискотеку рвались, но их не пускали. В душе местных я до сих пор тоже не видел. И теперь просто не знал, что делать.
Чувак на секундочку отлип от дырки, чтобы показать мне, как радуется зрелищу он сам и отдельные его части, – и припал к глазку снова. Вякнуть, что ли: «Девчо-онки, мы вас видим?» – вяло подумал я. Нет, нельзя. Во-первых, я этих девчонок не знаю, и они меня не знают. Во-вторых, это для своих такой прикол, а местный мне не свой. Девчонки, в принципе, тоже, раз незнакомые. Хотя нет, они же из Брежнева приехали.
За стенкой зашумел душ. Чувак отпрыгнул на середину раздевалки, морщась, вытер лицо и полушепотом объяснил:
– Под воду полезли, не видать ни фига. Ну там такие бабы, у меня прям во стояк, аж шкура говорыть. Курить нет у тебя? Ладно. А ты чего не зексаешь?
Я дернул плечом и пробормотал:
– Чего я там не видел.
– Ладно пороть-то. Такие телки там, лохматые, сиськи – во, – не унимался чувак.
За стенкой смеялись, плескались и болтали, пахло цветочным шампунем, хотелось замереть и слушать. И смотреть.
– Да у нас на КамАЗе такого вообще… – сказал я, неопределенно усмехаясь. Росла во мне злоба оттого, что местный смотрел на наших девчонок, я ему позволял – а сам, главное, не смотрел.
– Вот вы пули льете, литейщики, ага.
Чувак засмеялся, настороженно прислушался и сказал:
– О, выходят. Будешь смотреть? Не? Тогда я…
– Стоять, – сказал я.
– Что такое? – не понял чувак, поворачиваясь ко мне. – Сам хочешь? Ну давай, только быстрее.
– Иди отсюда, – сказал я.
– Загунь, – прошипел чувак. Он еще ничего не понял. – Они ж уйдут сейчас, шустрись давай.
– Не буду я смотреть, и ты не будешь, понял? Вали отсюда по-бырому.
– Шо сказал? – спросил чувак, прищурившись, и сразу стал каким-то угловатым и жестким.
– Шо слышал, – сообщил я, поднимаясь. – Срыгни отс…
Кончик фразы взорвался вместе с левым глазом. Я больно стукнулся головой в загудевшую стенку и схватился за глаз. Он вроде был на месте, но вокруг все было горячим и неправильным.
– Гад, ты чего пер!.. – заорал я, поперхнулся ударом в зубы, завопил уже невнятно, оттолкнулся спиной от стенки и бросился на чувака.
Он был ловкий и махался здорово – еще раза два мне по башке дал, пока я валил его на пол, и накидал по бокам, пока я пытался придумать, что делать с ним, придавленным. Хотел завернуть чуваку руку на болевой, как на дзюдо учили, но рука в это время била мне то в бок, то в плечо, а как это прекратить, нас на дзюдо не учили – по крайней мере, те полгода, что я на тренировки ходил. Поэтому я опять заорал, со слезами и соплями – или кровь это, не понять уже, – и вжал чуваку локоть под челюсть, а когда он захрипел и заелозил, убирая голову, сунул руку ему под шею и стал душить. И орал. И орал.
Даже когда меня схватили за шею и за плечи, а кто-то выдирал из-под локтя чувака, а потом на нас выплеснули ведро воды, я заткнулся, только чтобы с сипением перевести дух – и заорать снова, вслепую пиная кого попало.
Дальше было еще стыднее. Я сидел на краю умывалки и ревел, ёкая горлом и отворачивая от всех лицо. Замотанные в полотенца большие девки что-то наперебой рассказывали Витальтоличу и Светлане Дмитриевне, местный чувак вскакивал, придерживая шею рукой с разбитыми костяшками, и сипло отругивался, Валерик толкал его обратно на чурбак, а я ничего не слышал, кроме собственных всхлипов, ёканий и трудного дыхания через рот. Нос дышать не мог и ощущался как посторонний кусок пластилина, вжатый в середку лица.
Витальтолич нашел бутылочку с тальком, почему-то развеселился и спросил меня, зачем я в душ такой соответственно подготовленный пришел. Серый на моем месте прямо брякнул бы: «Яйца тереть», а я чего-то растерялся и принялся поправлять трусы. Лучше бы брякнул. Светлана Дмитриевна шепнула Витальтоличу на ухо – ну, насколько дотянулась, – он поднял брови и молча сунул бутылочку в карман. Ладно хоть мне не вручил, с пояснениями.
Потом оказалось, что девчонки разбежались, Светлана Дмитриевна тоже куда-то делась, а Валерик вел местного за шкирятник в сторону главной улицы, явно из последних сил удерживаясь от попутных пенделей. Остался только Витальтолич. Он смотрел на меня непонятно.
– Чего? – прогнусавил я, глядя исподлобья.
– Ничего. Давай морду мыть, красавчик Смит. Помочь?
– Не надо.
Я принялся обмывать настуканную морду и сопеть, выдувая кровяные пробки из носа. Голова кружилась, во рту было погано из-за разбитых губ и носа. Ладно хоть Ренат, салажонок давешний, меня такого отмудоханного не видит – сразу после того, как я крутого давал. Ко мне обращайся, меня все знают. Стыдище.
– Артур, мне-то толком скажи, что было.
– Ничего не было, – буркнул я и снова чуть не зарыдал.
– Это видно. Он к девчонкам нашим лез, что ли? Или подглядывал просто?
Я пожал плечами, помедлил и кивнул.
– А у тебя рыцарство взыграло. Понятно.
Это меня немного утешило – как рыцарское я свое выступление еще не рассматривал. Только Витальтолич не хотел меня успокаивать.
– А на фига ты мордой вперед-то полез, рыцарь? Кулаками вперед надо, а не мордой, если рыцарь. Ты «Доблестного рыцаря Айвенго» смотрел? Рыцарь – это как бы боец, обученный с мечом, копьем, турниры выигрывает.
– А я что? – оскорбленно начал я.
– А ты ничто. Ты здоровый парень, колотушка вон будь здоров, и наехал первый, я правильно понимаю? Вот. А этот шибзд тебе навешал и урыл бы вообще, если бы ты его весом не задавил.
– Задавил же.
– Повезло. А надо, чтобы не везло, а башку включать, понял? Молодец, что наших защищаешь, – пацан здоровый, значит обязан своих защищать. Защищать, а не в рыло получать, понял?
Я повел плечом, буркнул: «Я не умею» – и зажмурился, потому что из глаз опять потекло.
– А если не умеешь, какого хера на Валерия Николаевича пер, например?
Я настолько обалдел, что перестал реветь, задумался и сказал с возмущением:
– Да уж не драться. Он вожатый, вообще-то.
– Ну и что? Ладно, короче. Не только себя ведь позоришь, лагерь позоришь, город весь. Нравится, да?
– Да чего вы вообще! – начал я и заткнулся. От обиды и оттого, что Витальтолич прав.
Местный меня урыл бы, хотя и был мельче. Потому что мог в морду дать и любил это дело. А я не любил и не мог. Не мог бить в лицо, вообще. В руку – ради бога. В школе и во дворе этого хватало – ну там и не всерьез, а если начиналось всерьез, я пытался приемчиком бросить или придушить. Если хват удавался, можно было терпеть удары, сколько можно. А когда кровь сразу хлещет, обидно делается и в горле будто литровая банка застряла – не до драки уже. И не до победы. Потому что какая победа, если несправедливости такие.
Теперь получается, я всех опозорил. Потому что слабак и необученный. А как станешь обученным, если не учит никто? Наоборот, говорят – не дерись, решай словами, а не кулаками, – а потом тебя же виноватым выставляют.
– Раскис опять, – сказал Витальтолич. – Ну-ка встал. Встал быстро, я сказал. Вот так. Ты пацан или не пацан?
– Я Артур, – сказал я, сдерживаясь.
– Это второй вопрос, хотя имя хорошее. Как бы королевское даже. Рыцарь, король, а простых вещей не умеешь. Ладно, научим.
– Ну да, – сказал я.
Драться в пионерлагере нас еще не учили. Флагом и галстуками, ага.
– Не веришь, – отметил Витальтолич. – А ведь научу. На что спорим?
Ни на что я спорить не стал. И очень правильно сделал.
Назад: 4. Иди Судак
Дальше: 6. Линейное уравнение