Книга: Город Брежнев
Назад: 4. Детский сеанс
Дальше: 6. Сколько хочешь варенья

5. Предкровавое воскресенье

– Все, Гаврилов, достукался, – сказал Дементьев, чересчур грозно щурясь и по-тараканьи поигрывая усами. – В УВД тебя вызывают. Два раза уже звонили, говорят, немедленно. Будет тебе кровавое воскресенье с опережением плана, восьмого января вместо девятого.
Стас неуверенно улыбнулся, кивнул и встал с табурета, на который едва успел опуститься, чтобы накатать кратенький рапорт об итогах дежурства. Он ждал вызова еще пару дней назад или хотя бы вчера.
Сразу-то никто не понял, какая добыча им досталась. Потом до штаба БКД дошли сведения о том, как вся милиция района и города ходит на ушах оттого, что наконец-то появилась реальная зацепка в глухом деле об убийстве капитана Хамадишина. Твердая, острая и блестящая. И все благодаря скромному и. о. замначальника объединенного штаба БКД кузнечного и литейных заводов Стасику Гаврилову.
Вот с тех пор, как слухи дошли, скромный и. о. и ждал, пока его затребуют к следователю, которому явно нужны подробности и обстоятельства сверх указанных в устном рапорте и письменном объяснении. Причем нужны давно: паренек с ножом хоть и выглядел хищно, но был явно несовершеннолетним – если, конечно, не происходил из породы карликов либо белокожих пигмеев, – а несовершеннолетних в КПЗ долго не помаринуешь. Стас даже начал беспокоиться, не выпустили ли парнишку от греха – ну и чтобы отследить его связи, как в детективах советуют. Совет обоснованный, кто спорит, но лично Стасу такой поворот не понравился бы. Во-первых, он знал, что отслеживать связи подозреваемого, тем более конторского подростка, удобно в книжке про инспектора Лосева, но никак не в настоящей жизни. Во-вторых, было у Стаса подозрение, что если вышедший на волю паренек и воспользуется асоциальными связями, то лишь для того, чтобы отомстить тем, кто задвинул его в КПЗ, – то есть дерзкому пацану с поставленным ударом, смело комбинирующему телягу с кроликовой шапкой, и патрулю БКД. Причем пацана поди найди, а бэкадэшники вот они, как на ладошке.
Поэтому Стас не хотел, чтобы лилипутик с финкой покидал КПЗ, и был готов приложить все усилия, чтобы его там задержать. И против похода в УВД он, понятно, возражать не стал – тем более что иного шанса оказаться замеченным судьба могла и не подбросить. Лишь для порядка Стас побурчал, что с дежурства, вообще-то, и что у всех есть воскресенье, а у него нет.
На самом деле он не слишком устал. Отряд опять в течение светового дня ходил по елкам, устроенным в большинстве комплексов Нового города, с контрольными рейдами к кинотеатрам «Батыр» и «Россия», где трудные подростки привыкли отбирать мелочь у ровесников и ребят помладше. Темнело рано, так что дежурство оказалось не слишком длинным и совсем не утомительным: днем в кино ходила безденежная мелкота, которую трясти без толку, да и вокруг елок верещала, каталась с горок и лазила по гигантским снеговикам салажня. Подростки подтягивались ближе к вечеру, а конторские или просто при делах – когда совсем темнело. И их уже разгоняла милиция, а БКД и ДНД держались, как велено, в стороне.
Да если бы и поучаствовать пришлось – под милицейским щитом это не страшно и уже всяко легче, чем смена на кузнечном. Войдя в постоянный штабной список, Стас стал полуосвобожденным, как это называлось, активистом, смена ему выпадала лишь пару раз в неделю, и он очень надеялся вскоре уничтожить эту пару как класс – вместе с приставкой «и. о.».
На начальника штаба замахиваться было рано, да и образования Стасу не хватало, но пост был вполне подходящей среднесрочной перспективой – например, следующего года. Если, конечно, раньше не повезет по какой-то другой линии – могут ведь в комитет комсомола позвать, в профсоюзы или в школу милиции. Желательно с прицелом на нормальный участок работы. Идти стажером на участок или помощником эксперта-криминалиста Стасу не улыбалось: большой интерес – круглые сутки сучить ножками, срываться по первому звонку и ото всех получать по шее, не имея права передать полученное следующей шее.
Следователи и опера такое право имеют. Они власть, которая при желании умеет пристукнуть, посадить или размазать по стеночке кого угодно. Хотя и носителям такой власти приходится, понятно, бегать и засиживаться по вечерам и выходным. Как сейчас, например.
Стас пришел в УВД в седьмом часу, сильно сомневаясь, что в самом деле застанет людей, готовых его опрашивать. Сомнения оказались напрасными.
По звонку дежурного за Стасом спустился усатый лейтенант Ильин, восстановленный, стало быть, в должности, молча пожал руку и показал – иди, мол, вперед, да побыстрее. И провел прямиком в кабинет начальника УВД. Этого Стас не ожидал.
Тем более он не ожидал увидеть там почти все районное милицейское начальство, да еще с перебором в лице трех незнакомых офицеров – двух майоров и подполковника – и дядьки в гражданском, моложавого, глазастого и с пышным чубом.
Судя по степени накуренности, сидели они давно.
– Наконец-то, – сказал майор Еременко, когда Ильин отрапортовал, что Гаврилов из БКД явился. – Заставляешь себя ждать, молодой человек.
– Прибыл, как только сказали, – спокойно ответил Стас. – Я дежурил, раций у нас нет. В штаб вернулся, это, двадцать минут назад, узнал, что вызываете, сразу сюда.
Еременко недовольно заворочался на стуле, – похоже, он не любил никаких возражений, даже по существу, на будущее это следует учесть, – и сказал:
– Рации им еще. В шпионов играете всё.
– Ну ладно, ладно, Аркадий Григорьевич, запугаете сейчас парня, – добродушно сказал моложавый в костюме. – Давайте лучше к делу сразу. Пусть наш герой расскажет, как Гильманова задержал.
Вот, подумал Стас торжествующе и начал говорить давно сочиненную и по пути сюда почти вызубренную речь, стараясь быть кратким, естественным и, главное, скромным – и чтобы видно было, что это именно скромность, а не застенчивость и не честность болванчика. Вроде получилось: слушали внимательно, не отвлекаясь и не перебивая, кое-кто даже делал пометки, а когда Стас похвастался, что нож сразу обернул в вырванный из блокнота листок и убрал в карман, чтобы не стереть отпечатков и следов, даже Еременко покивал одобрительно – ну или утвердительно хотя бы. И уточнил:
– Нож у Гильманова в руке был, не рядом валялся? В смысле, точно нож его, не метнули в него, не подбросили? И на нем самом ни царапинки?
– Нет, товарищ майор, такая спящая красавица прямо был. – Тут Стас позволил себе хихикнуть, сразу посерьезнел, потому что никто на веселье не откликнулся, и деловито добавил: – Еле в себя пришел, как с похмелья, хоть и не пьяный, – хорошо его приложили, в общем.
– Что ж вы этого хорошего не задержали-то и не установили? – спросил презрительно подполковник – наверное, из горуправления.
Стас сокрушенно вздохнул и объяснил ему, но также и Еременко с чубатым:
– Виноват, не успели. Да и не велено без повода пацанов хватать, а повод-то мы потом уже обнаружили. Ну и если разрешите добавить: это левый парнишка какой-то, просто спортсмен, видимо, может, из сорок пятого даже – в карьере подростков оттуда видели, а Гетман как раз между сорок пятым и вторым комплексом живет, на две компании. Возможно, своего и решил проучить, такой конфликт на ходу, знаете, как у пацанов бывает, да на боксера нарвался.
– А если бы не на боксера, у нас бы детский труп был? – спросил чубатый уже без улыбки.
Еременко пожал плечами, один из майоров оторвался от бумажки, кашлянул, как бы спрашивая разрешения, увидел его в повернутых лицах начальства и сказал:
– Это не факт. Гильманов на учете, конечно, давно и проходил по двести шестой, потом еще по сто семнадцатой чуть не сел, но отмазался – ну, там и девка была та еще лахудра. Но с оружием он раньше не светился.
– Кто у нас светился-то, – сказал подполковник брюзгливо.
– Да? – удивился чубатый. – А мне тут легенды рассказывали про заточки, топоры даже.
Стас сглотнул, вспомнив пацанов на пустыре. Тогда Ильин заставил его переписать рапорт, чтобы в новом варианте не упоминался ни топор, ни задержанный малец, которого чуть не ухайдакал Иванушкин и который потом так таинственно исчез. Но до чубатого легенды, значит, дошли. Интересно, только ли про топоры.
Подполковник решительно возразил:
– Нет-нет, слава богу, без вил и топоров пока. У них в основном дворовый такой инвентарь – палки от клюшек, ножки от табуреток. Иногда цепи и эти, японские, как их – нунчаки, да. Но чтобы ножи… Крайний случай совсем.
– Вот на этот случай у нас как раз и действуют меры безопасности, и особый режим нахождения подростков без сопровождения взрослых, и рейды вот этих вот ребят, – с напором сказал Еременко, кивая на Стаса.
Как будто мы успели бы – да и успели, что сделали бы против ножа-то, подумал Стас, но ничего говорить не стал. Он только теперь вдруг представил себе это явственно – дерзкий пацан, которого они упустили, оказался бы не боксером или просто не таким быстрым и получил бы перо под ребра, а потом Гетман с пером вышел бы навстречу их троице – и решил бы, что неплохо избавиться от свидетелей. Стаса аж передернуло, но вроде никто не заметил. Начальство спорило.
Еременко все гнул свою линию: «А вы говорите, толку нет от комендантского часа», а чубатый справедливо указывал, что Гильманова, вообще-то, задержали сильно засветло, и вдруг подтянул к дискуссии Стаса:
– Ну хорошо, а по вечерам у нас как? Нет-нет, пускай молодой человек скажет как непосредственный, так сказать, и постоянный свидетель и участник.
Стаса это пожелание застало врасплох, поэтому он решил не пытаться и здесь заработать очки особо острым проникновением в тему – последствия могли быть неожиданными, – а отделался уверенным:
– В целом спокойнее стало, практически без эксцессов.
Чубатый кивнул и сказал:
– То есть версия первая – зря ужесточение режима ввели, раз и без того все спокойно, версия вторая – именно из-за введения ужесточенного режима и спокойно все. Вы, Аркадий Григорьевич, конечно, второй версии придерживаетесь – и будете настаивать на продлении особого режима, я правильно понял?
Еременко пожал плечами, будто этим и собираясь ограничиться, но вдруг вспылил:
– Я прошу прощения, товарищ полковник, но у вас на руках подчиненный умирал? Вот так умирал, что из лифта и с первого этажа кровь потом тряпками выгоняли, две недели подошвы липли? Непосредственно в лифте вашего дома, где ваша жена и дети живут, буквально в паре метров от них? И чтобы вы понимали, что, может, на самом деле к ним с ножами и шли, а капитан подвернулся? Вот с этими!
Он ткнул рукой в сторону стола, на котором, оказывается, лежала завернутая в полиэтиленовый пакет финка – та самая, отобранная у Гильманова. Никто, кроме Стаса, на стол не покосился, все смотрели и слушали Еременко, который продолжал не так горячо, но напористо:
– И я любое ужесточение введу, раз так, и драться за него буду, чтобы свою жену и детей защитить. И любой брежневец, не сомневаюсь, меня поддержит, потому что у всех жены, дети, мужья, родители и так далее. Правильно я понимаю, товарищи?
Товарищи, потупившись, отмолчались, хотя кивнули почти все. Чубатый, разглядевший это не хуже Стаса, утомленно спросил:
– А как выявлять ключевые фигуры, если все пришипились? И главное – теперь нам что, круглый год всех мальчишек города под замком держать? У нас, в конце концов, не, это самое, не Сальвадор какой-нибудь. Тем более что взяли, как вы считаете, предполагаемого, можно и к нормальной работе вернуться.
– Его взяли, – согласился Еременко, – дружки-то гуляют. А он, зараза, молчит. Упертый. Новая такая порода или старая, скорее, как у «законников» упертых самых. Щенки где этого нахватались, ума не приложу, у нас-то этих воров в принципе нет.
– У нас зато… – сказал чубатый, и Стас понял, что не ошибался, считая, что дяденька из Казани, республиканского министерства, а то и КГБ. – Ладно, напомните вкратце, что там доказывает вину Гильманова, если он в молчанке.
Еременко махнул бакенбардистому капитану и предложил:
– Ильдар Сайфетдинович, коротко по возможности.
Тот, встав, в самом деле коротко и внятно доложил, что главной уликой является, конечно, нож. Подтверждение биоматериалами пока не получено, следов крови и других тканей на лезвии не обнаружено вообще, соответственно, нет железных доказательств, что это орудие убийства. Но и доказательством обратного это не является – все-таки два месяца прошло, что угодно отмыть за это время можно. Мы, конечно, не сдаемся, смывы отправим в Казань, а надо, так в Москву, хорошая лаборатория, возможно, найдет что-нибудь. Но форма ранений позволяет экспертам с большой долей уверенности утверждать, что капитан Хамадишин был убит этим или точно таким ножом.
– Ну, это, прямо скажем, не очень сильное доказательство, – сказал чубатый. – Средний умелец на зоне или в цеху двадцать таких финок за месяц выточит, и одну от другой только лаборатория и отличит.
Бакенбардистый Ильдар невозмутимо доложил об оперативно-следственных мероприятиях, показавших, что на вечер убийства у Гильманова нет алиби, зато есть мотив – Хамадишин вел оба дела, по которым Гильманов едва не сел. Причем одно из дел в ноябре еще не было закрыто. Косвенные доказательства указывают на связь Гильманова с группой, налаживающей поставку в Брежнев оружия, в том числе огнестрельного, из южных регионов, а также, возможно, с неудачной попыткой ограбления комиссионного магазина в шесть-ноль один. Этими делами также занимался Хамадишин.
Чубатый повеселел и сказал:
– Вот это уже весомей. Только не забывайте, что царица доказательств – признание. Мало ли что упертый. Пусть отпертым будет. Мне вас учить, что ли? Давайте так…
Он поднял голову, перевел взгляд со Стаса на Еременко и сказал:
– Аркадий Григорьевич, может, поблагодарим уже молодого человека?
– Да, – спохватился Еременко. – Спасибо, э-э, Станислав, вы нам очень помогли. Будем на связи, хорошо?
– Так точно, – сказал Стас, пытаясь не показать ликования, попрощался и вышел в приемную.
За столом восседал отчаянно боровшийся с зевком сержант. Он так и вскочил, чуть не сломав лицо. Разглядев, что это Стас, а не начальство, сержант пошептал себе под нос с облегчением, внимательно проследил, чтобы Стас взял с вешалки свой полушубок, а не висевшие рядом элегантное пальто или шинель с полковничьими погонами, и велел идти на выход самостоятельно.
Дежурный на выходе устало отругивался от какого-то пацана удивительно интеллигентного вида, даже в очках и дубленочке. Пацан нудно повторял, что имеет право знать хотя бы телефон, а дежурный повторял: «Вот пусть из училища сами и звонят, только завтра и в приемную, так и скажи директору, да, а я ничего не знаю и тебя не пущу, все, я сказал». Он явно обрадовался возможности отвлечься на Стаса, потребовал пропуск, а пацану велел немедленно отойти к двери, а лучше выйти. Пацан неохотно отступил на полшага. Стас солидно сказал:
– Я с совещания по поводу этого, Гильманова.
Дежурный, к его досаде, не понял.
– Ну, у Аркадия Григорьевича, – понизив голос, пояснил Стас. – Я из БКД, вы мне пропуск не выписывали, Ильин провел.
– А, – сказал дежурный. – Проходите.
На пороге Стас с наслаждением вдохнул чистый морозный воздух, курнул и лишь после этого отправился домой. Мысли пели и плясали. Стас попробовал выстроить их по росту и значимости, особо не преуспел, но утвердился в том, что говорил умно, показал себя с наилучшей стороны, а обещание Еременко быть на связи – не дань вежливости, которую начальник УВД не признавал. Туманные карьерные вершины и тропинки к ним стали проясняться, приобретая чарующие очертания. Надо было успокоить фантазию, пока она совсем башку не растопырила. Ну и сердечко трясущееся успокоить. И Стас пошел в гастроном.
Пить он не очень любил. Стасу нравилось ощущение горячей свободы и всеобщей любви, но не очень нравилось, как это ощущение и его самого при этом воспринимали окружающие, – и особенно не нравились их рассказы по итогам. Если верить рассказам, пьяный Стас был глупый болтун и жалкий болван. Стас не верил, долго, но пара контрольных экспериментов, подтвержденных независимой перекрестной проверкой, подтвердила, что алкоголь превращает приятного толстячка, безобидного, но надежного, в мудоватого слюнтяя, который лезет ко всем с горячими признаниями, а не найдя понимания, срывается в истерику. Поэтому пить в компаниях Стас почти перестал, но, конечно, тщательно это скрывал радостной суетой, подниманием тостов и довольным кряканьем после опустошения рюмки с водичкой. На непьющих смотрели косо. Непьющий был или стукачом, или сифилитиком.
Соседи по общаге сегодня были в ночном дежурстве и в отъезде, правда, Паша мог уже вернуться. Если так, Стас намеревался споить большую часть бутылки ему, Паша такие вещи понимал и принимал с благодарностью. Если же повезет, можно запереться в пустой комнате и выкушать портвейн в одно рыло, не спеша, смакуя и закусывая макаронами с маслом, как босс мафии или комиссар в фильме про очередное признание комиссара полиции прокурору республики. Талоны на масло лежали дома, осталось надеяться, что и масла за окном хоть чуть-чуть, но осталось, и сосредоточиться на выборе выпивки. Портвейн номер восемь, конечно, не какое-нибудь кьянти или бургундское, но и не водяра, которая совсем не годится для игры в красивую жизнь, стартующую уже сегодня.
И готовую тут же финишировать, оказывается. Стас слишком много времени потратил у винного отдела гастронома и слишком сосредоточился на богатом внутреннем мире, забыв о внешнем. И вспомнил о нем, когда было уже поздно.
Стас решил срезать через расчищенный вчера проход за гаражами УРЭИКа. Там ему и преградили дорогу – трое. Сзади, пронзительно скрипя подошвами, догоняла еще парочка. Именно ему преградили и именно его догоняли, потому что за спинами преградивших мелькнул четвертый, мелкий, в очках и дубленочке. Стас мгновенно понял, что это значит, но мог бы и не понимать: его нагнали, сильно ударили в плечо, бросив спиной на загудевшую железную стенку гаража, так что осыпался зацепившийся за ржавчину остаток сугроба, и сказали высоким, оттого совсем жутким голосом:
– Молись, сука, ответишь ща за Гетмана.
Щеку Стаса обожгла полоска холода. Юный, но крепко сбитый парень со сросшимися бровями тут же убрал нож и повел лезвием перед глазами Стаса.
Насколько можно было разобрать в полумраке, нож был таким же, как у Гетмана.
В груди и животе оборвалось и упало ниже паха, в освободившееся место хлынул мороз, скомкавший ледяной рукой горло, желудок и сердце так, что не разберешь, где что. Мозг, кажется, ухнул туда же, но в последний миг будто растопырился, аж больно стало, удержался и начал бешено, как кубик Рубика в натренированных руках, крутиться в поисках спасения. Прежде чем он накрутил какой-нибудь вариант, кроме истошного визга: «Спасите, убивают!» – а визг был бы бесполезным: в гаражах по вечернему времени явно никого не было, а до ближайшего дома крик отсюда не долетал, – бровастого, пропыхтев: «Дай-ка», отодвинул мордастый пацан с бульдожьим прикусом, который молча ударил Стаса в лицо, дважды, второй раз уже вскользь: Стас упал. Вернее, стремительно сел в сугроб, теряя шапку. То ли от удара, то ли от холода извилины перестали вертеться – и Стас понял, что у него есть только один шанс выйти из-за гаражей целым. Он повел руками по бокам, сморщился, подобрал шапку, отряхнул и сказал, нахлобучивая ее поплотнее:
– Молодец, блин. Чирик есть у тебя?
– Че? – возмущенно протянули в унисон бульдожек и бровастый, который только что негодующе шипел на мордастого.
– Ну, можно и не платить. Тогда через старшаков придется, и не чирик, а четвертак. Гетман не сказал, что ли?
– Э, ты что лепишь? – спросил бульдожек малость растерянно и оглянулся на очкарика в дубленке.
– Блин, мелкотня, – пробурчал Стас со вздохом и осторожно начал подниматься. – Вам даже примитивных вещей не говорят, значит не доросли, а туда же, мстить лезете. Даньки-Яшки и Ксанки, бляха.
– Слышь, – решительно сказал бровастый. – Ты, короче, это…
– Я, короче, это, объясняю, – сказал Стас нарочито медленно и спокойно, чему способствовало как общее прибалдение на окруживших его лицах, так и тот факт, что нападавшие опустили руки, а ножом уже не пугали – его вообще не было видно. – Чирик – это за ущерб. Три сорок за материальный, остальное моральный.
Он аккуратно выудил из кармана верх, потом низ расколовшейся от удара бутылки, с сожалением слил черные пахучие остатки в сугроб и уронил туда же тяжелое стекло – прямо под руку, чтобы, если край, присесть, выхватить за горлышко и бить под челюсть. Бок был мокрым, и вся правая штанина тоже, но с этим можно было жить – если не дурить и дотерпеть. Я справлюсь, пообещал себе Стас и сказал так же неторопливо:
– Гетман велел же не дергаться, а решать с сорок пятым. Вам не сказали, что ли? Бли-ин.
– Ты чего гонишь? – спросил густобровый, оглядевшись. – Кто нам должен был сказать?
– Я знаю кто? Кадет, Гиммлер, Клосс – все в курсе, Гетман сказал. А я под это не подписывался.
– Это самое, – сказал густобровый и посмотрел на бульдожка.
Тот, сверля Стаса злым взглядом, процедил:
– Пиздит этот лекарь как дышит, какой нахер Кадет, Клосс, они уехали на все каникулы.
– Вот именно, – сказал Стас многозначительно.
– Что вот именно? – спросил бульдожек. – Ты, сука, бэкадэшник, да? Ты Гетмана схватил и ментам сдал, да? И что ты нам горбатого лепишь, сука, а?
– Я сдал? – возмутился Стас, от старательности загораясь почти настоящим негодованием. – Я его отмазать до последнего пытался, второй раз уже, между прочим, – он не рассказывал, что ли? Вот красавцы. Я его сдал. Его сорок пятые сдали, с которыми он махаться полез, и сам он – кто дурака просил на горку с пером идти, а? Да еще с тем самым, которым мента пописали? Вы ебанулись, что ли? Как я теперь его вытащу, а? Менты за своего пасть любому…
– Тихо, – скомандовал густобровый. – Кто пописал, какое перо? При чем тут Гетман вообще?
– Да такое же, как у тебя в руках, блин. Мента в ноябре таким замочили, и теперь все косяки на Гетмана.
– Да как таким, этих финок по Брежневу мильен штук, их Левый за пол-литру… – выступил один из пацанов, лицо которого заливала густая тень, и тут же заткнулся, охнув, – очевидно, получил локтем от соседа.
Так, подумал Стас, и уверенно сказал:
– Вот потому Гетман и сказал вам, бараны, блин: самим ножи не светить, а сделать так, чтобы у других они засветились, чтобы с него косяки ушли, что непонятного? А вы что…
– У кого у других, у сорок пятого, что ли? – спросил бульдожек недоуменно.
– Да хотя бы! – воскликнул Стас и поспешно добавил: – Да мне и похер у кого, это ваши дела, я в них не вписывался и вписываться не буду – вам же от этого пользы больше, на будущее, невнятно поняли, что ли?
– Да им, сукам, не ножик, их мочить надо, – задумчиво сказал густобровый. – А с другой стороны…
– Вы без самодеятельности только, – строго сказал Стас. – И это самое – чирик на родину.
Густобровый посмотрел на бульдожка. Тот, дернувшись, сказал Стасу:
– Да я тебя уебу лучше ногой два раза за чирик-то.
Стас смотрел ему в глаза. Густобровый смотрел на него сбоку. Бульдожек запыхтел и плаксиво сообщил:
– Откуда у меня чирик? Я, блядь, с червонцем на моталки выхожу, что ли?
– Сколько есть? – спросил густобровый.
Полчаса спустя запершийся в комнате Стас нагишом сидел на кровати, накинув все соседские одеяла, и все равно трясся, хихикал, вытирая слезы, раз за разом перебирал мятые рубли, счетом семь, и думал, писать ли в рапорте про то, что еще трешку пацаны обещали поднести завтра к входу в соседнюю общагу, которую Стас на всякий случай назвал своей, – и стоит ли вообще писать рапорт про эту встречу, про то, во что она может вылиться, и про то, что Гетман, судя по всему, никого не убивал.
Есть макароны Стас сел ближе к полуночи – совсем насухую. Масла дома не оказалось.
Назад: 4. Детский сеанс
Дальше: 6. Сколько хочешь варенья