Книга: Город Брежнев
Назад: 2. И тоску лагерей
Дальше: 4. Иди Судак

3. Многоуважаемый вагоноуважатый

– А грузин такой пальцами щелкает и говорит: «От Вано еще ныкто нэ ухадыл!»
Мы гыгыкнули и затихли, прислушиваясь: кто-то опять прошаркал по коридору мимо нашей палаты.
– Петрович, по ходу, Ротару чинит, – задумчиво прошептал Серый. – Один конец пленки за окно в нашем коридоре зацепил, другой – в бабском. И разглаживает теперь пальчиками, такой.
Вован хохотнул и спросил:
– Ты замок-то вставил в итоге?
Нас с Вованом и девчонками припахали отчищать древние кастрюли в столовой, закопченные и жирные. Час мы на это убили. А Серого вожатые сперва спасли от Петровича, потом заставили поклясться, что он возместит Петровичу стоимость катушек с пленкой – а вот стоимость звукозаписи не возместит, потому что настоящее искусство бесценно, – и после велели чинить дверь, которую раскурочил Витальтолич. Наверное, вынес одним ударом с ноги, – жаль, мы не видели. Удар был зверским – косяк вылетел, а у замка погнулись внутренности. И Серый все это чинил, до и после обеда, вместо тихого часа, который нам в честь пересменки разрешили провести вне коек. Так что мы Серому не завидовали, а жалели его.
– Починил, ну, – мрачно сказал Серый. – Три часа, блин, убил, молотком по пальцу заехал вон, и стамеска эта…
Он смачно засосал ребро ладони.
– Теперь Петрович вообще зашухерится, рубка, как граница, на замке всегда станет, – отметил Вован. – Ни музон послушать, ни фига.
– Ага, – печально согласился Серый, перестав чмокать, и завозился так, что сетка кровати залязгала.
– Ладно хоть Ротару нахлобучили, – сказал я утешительно.
– Он новую запишет, – отметил Генка. – Делов-то.
– А пусть пишет, – легко отозвался Серый, перестав возиться. – Пусть включит только, фюрер. Я ему Арканю Северного поверх запишу.
Он потряс рукой, в рассеянном свете болтавшегося над окном фонаря серебристо блеснуло.
– Обаце, – сказал Вован с нарастающим восторгом. – Ты ключ скоммуниздил?
Серый вскочил на кровати, которая чуть не сбросила его башкой в пол, и с трудом принял торжественную позу. Мы радостно взвыли, кто шепотом, кто почти в полный голос. Серый с лязгом рухнул в постель и накрылся простыней, мы тоже. Дверь со стуком распахнулась.
– Кто орал? – спросил Валерик.
Мы усердно сопели, не открывая глаз. Может, пронесет.
Щелкнул выключатель, за веками стало светло. Не пронесло. Блин.
– Я в последний раз спрашиваю, кто орал после отбоя? – напористо поинтересовался Валерик.
Интересно, он впрямь надеется, что мы тут сейчас все повскакиваем и радостно застучим друг друга?
В принципе, исключать этого было нельзя. К нашей тройке из третьего временно подселили остальных пацанов, оставшихся на вторую смену, – их палаты уборщица с медсестрой заперли, предварительно чем-то навоняв внутри. Девчонок и кучковать не пришлось, в их крыле остались только Наташка с Ленкой, вожатые к ним почти и не заходили – так, наша Марина Михайловна вечером заскакивала проверить и поболтать, а в основном, по-моему, чтобы смыться от Валерика. У нас тоже подселение было небольшим, – видать, тринадцатилетние подростки относятся к наиболее нелюбимому родителями виду, а остальных пацанов дома все-таки ждут. Из первого отряда на вторую смену не оставили никого, из второго – толстого Генку Бурова, ну и пару щеглов из четвертого. Я их не знал совсем, но все равно не слишком верил, что кто-нибудь радостно вскочит с заявой: «Валерий Николаевич, кричал после отбоя Владимир Гузенко, отчет закончен!» И в то, что Вован добровольно сдастся, я не верил. Тем более что он вроде не один орал – хоть и громче всех, как всегда. Серый, гад, умел вызвать искренний восторг.
– Встать, – скомандовал Валерик.
Началось. Маринка опять сбежала, вот он и психует.
Зашуршали простыни, сетки кроватей залязгали не в рифму. Я открыл глаза и встал – ладно хоть не последним. Последним, как всегда, был Генка, который, кажется, реально умудрился уснуть и сейчас моргал и пошатывался.
Валерик покосился на него, дернул усом, как император Петр в кино, и скомандовал:
– Упор лежа прин-нять. Живее, живее. Так. Начинаем отжимания. Ирряз. Двааа. Рряз. Не сачкуем, касаемся грудью земли. Касаемся, а не ложимся. Дваа. Рряз. Колени выпрямить. Гузенко, ты не насмеялся еще? Сейчас без штанов в коридор отправишься. Мы тогда посмеемся. С девочками вместе. Посмотрим на тебя. Дваа.
Тут главное было не вякать. Завода у Валерика обычно хватало минут на пять, потом он успокаивался, говорил что-нибудь грозное и отправлял всех по койкам. А если вякнешь, отжимания могли перейти в одевания-раздевания на время, в кроссы по ночному двору или просто в построение вдоль коридора. В труселях полчаса тянуться по стойке «смирно» не очень весело, особенно когда девки из своих палат подглядывают, а тебе уже спать охота.
Что Валерик козел, до нас дошло не сразу. Они ж с Витальтоличем друзья и как будто из одного лукошка – оба молодые, спортивные, усатые, малость патлатые и в тельниках. Только Витальтолич повыше и светленький, а Валерик коренастый, темный и псих. Все время цепочку на кулаке крутит, носом дышит и норовит обозначить несколько смертельных ударов по собеседнику. И наколка у него на плече здоровенная, с синим щитом, мечом и звездой. А у Витальтолича только A(II)Rh+ подмышкой, и он этого вроде стесняется.
Витальтолич никому не давал посмотреть растрепанную общую тетрадь в ободранной коричневой обложке, в которой, по словам пацанов, был полный курс секретного боевого самбо и каратэ на черный пояс. А Валерик армейским блокнотом, каллиграфически исписанным стихами, песнями и афоризмами про войну, дружбу, любовь к Родине, матери и коварным девчёнкам (строго через ё), щедро делился со всеми желающими.
Еще Валерик любил рассказывать. Не очень умел, но любил. Напористо так, с шуточками и отвлечениями, которые иногда были интересней рассказа. Поначалу мы его за это и терпели. Валерик посмотрел кучу четких фильмов и прочитал немало классных книжек и умел, в отличие от того же Ирека, пересказывать их кратко. Правда, Ирек говорил, что Валерий Николаевич путает все на свете и рассказывает неправильно. Но, во-первых, Ирек мог и врать от зависти, во-вторых, даже если так, – какая разница. Слушать прикольно, а точность пускай учителей литературы заботит, которых тут вроде нету.
К тому же Валерик пересказывал книжки, о которых Ирек и не слышал. Например, «Мастера и Маргариту» – про черта, который живет в нашем мире, и у него такие специальные часы с указателем «Д» – в смысле дьявол – и «Ч» – в смысле, человек, а не черт, как мы сначала подумали, – и вот он эти часы переставляет, и становится то тем, то другим, и переживает всякие приключения. При чем тут мастер и Маргарита, Валерик не помнил и вообще сказал, что ему книжка не слишком понравилась, но я все равно решил при случае найти ее и почитать. Как и еще одну, про нашего разведчика на другой планете, который рубился на мечах с местными рыцарями, и все это снимала камера в обруче на голове разведчика. Тут Валерик даже названия не помнил, но не так много у нас фантастики, чтобы такая круть с мечами и камерой не отыскалась. А не найдется – ну не судьба, значит. Я же не Ирек, чтобы без книжек умирать. Он за полсмены перечитал все, что было толкового в школьной библиотеке, и последнюю пару недель мучил книжку на украинском – за то, что ракета с инопланетянами на обложке. И домучил ведь – чтобы сказать, что муть редкостная. Меня бы спросил сразу, дурачок, я бы по обложке сказал.
В основном Валерик норовил поделиться историями про службу. Служба у него была, на наш взгляд, не слишком интересной и сводилась, похоже, к тому, в чем он нас дрессировал, – одеванию-раздеванию, физкультуре да маршировке. Еще к сборке-разборке автоматов, но автоматов в «Юном литейщике», к сожалению, не было. Или к счастью. Умучил бы нас Валерик. Или грохнули бы мы его на фиг. Даже без патронов. Потому что задолбал. Даже меня – хотя он, как и Пал Саныч, ко мне и к Иреку пытался относиться нормально, на кулаки не ставил и вышучивать не пытался. Но от некоторых проще наезд выдержать, чем дружелюбие.
Наезд, впрочем, выносить тоже непросто. Сейчас, например. Валерик не собирался успокаиваться.
– Встали, – скомандовал он. – Ноги вместе, начинаем приседания. Пятки от пола не отрывать. Понеслась – и рряз. Вафин, я не понял, почему стоим?
– Я спать хочу, – угрюмо ответил я.
– Все спать хотят, – заверил Валерик, поигрывая цепочкой. – Все, кроме одного, который не хочет. А вы же отряд, да? Теперь целая дружина, да? Один за всех, да? Вот и приседаем – все за одного. Рряз, Вафин.
– Я не рряз, – сказал я, пытаясь задавить поднимающийся в животе холод.
– Вафин, сел, я сказал! – рявкнул Валерик.
Я пожал плечами и сел на кровать. Вокруг порхнули смешки, Вован не удержался в приседе и плюхнулся на пол задницей.
Валерик, не обращая на него внимания, прошагал ко мне и остановился в полушаге. Я смотрел на свои колени, но краем глаза цеплял и колени Валерика. Сравнение было невыгодным для меня – у него все загорелое, волосатое и в окружении мышц, а у меня дохлое, красное и в ссадинах – загар так и не липнет, сходит слоями кожи. Это неприятно, а то, что Валерик стоял слишком близко, – еще неприятнее. Хотелось отодвинуться, но кровать ведь заскрипит, да и вообще несолидно.
– Ты самый дерзкий тут теперь стал, Вафин, да? – ласково спросил Валерик.
Почему это стал, хотел спросить я, но промолчал, чтобы не выдать себя голосом. Страшно было, просто ой как.
– Ты знаешь, что я с тобой сделаю за это, Вафин, а? – спросил Валерик так же ласково и вдруг пнул по каркасу кровати с воплем: – А?
Меня шатнуло, пружины заныли. Я поднял глаза, пока они, как всегда, рыдать от обиды не начали, и громко сказал:
– Не знаю.
Валерик, кажется, на секунду растерялся, дернул головой и пообещал:
– Сейчас узнаешь. Ты встань, когда со старшим разговариваешь. Встать, я сказал!
Он снова врезал кроссовкой по кровати – так, что я чуть не слетел на пол. Я вцепился пальцами в сетку под матрасом, стараясь не жмуриться и не опускать голову, когда меня будут бить, убивать и делать что-то еще, что я сейчас узнаю себе на беду, страшную, но недолгую. И тут от двери сказали:
– Валерий Николаевич, можно тебя на минуточку?
В дверях стоял Витальтолич. И я понял, что спасен. Что все мы спасены.
Валерик с лязгом качнул мою койку ногой и пошел, не оборачиваясь, в коридор. Витальтолич окинул нас быстрым серьезным взглядом, коснулся пальцем усов и закрыл за собой дверь. Плотно, но мы все равно слышали их разговор. Не весь, правда, поначалу-то они бубнили, а потом будто рукоятку громкости отвернули.
– …Борзый самый нашелся, урою его, бляха.
– А ты знаешь, чей это сын вообще?
– А ты знаешь, что мне пофиг вообще?
Витальтолич ответил вполголоса и неслышно, а Валерик пронзительно зашипел:
– Ты, если такой умный, сам попробуй! Тебе-то лафа, никого на пересменку на шею не повесили, знай гуляй себе!
– А ты гулять как бы хочешь?
– Докопаться решил, да?
– Да куда уж нам. Ну давай я возьму.
– Что ты возьмешь и куда?
Тут они снова сбавили громкость. Вован покрался к двери и тут же отступил, моргая нам всем лицом и, кажется, даже ушами, потому что Валерик сказал непонятным голосом:
– И весь третий отряд?
– Ну.
– На всю вторую смену? Потому что, если они у меня останутся, я им…
– На всю, на всю.
– А через Пашу – это как?..
– Сам всё сделаю, не дергайся.
– А кто мне газету рисовать будет?
– Вот ты, – сказал со смехом Витальтолич, а кто именно «ты», мы не услышали, слово утонуло в смехе, и следующая фраза тоже.
– Ты чего добренький такой сегодня? – настороженно спросил Валерик.
– Да я всегда добренький, ты просто не замечаешь.
– А Маринка… – вдруг сказал Валерик другим тоном и еще что-то добавил, а Витальтолич назвал его шизиком, но почему – мы не услышали.
Валерик что-то пробурчал, Витальтолич ответил в тон, они оба теперь засмеялись. Смешно им, конечно. А мы тут гусиками всю ночь сиди и жди, чего с нами сделают.
Дверь отворилась, вошли оба вожатых – все еще посмеиваясь и не сразу, потому что по-клоунски уступали дорогу друг другу. Валерик, ухмыляясь, сказал:
– Орлы, слушай мою команду. Встать и лечь. Отбой. Еще кто сегодня вякнет – будет с вашим новым вожатым разбираться.
Народ взвыл радостно и удивленно, будто не в курсе до сих пор.
– Прошу вот любить и жаловать, новый вожатый третьего отряда Соловьев Виталий Анатольевич. Ну и, стало быть, у сборного отряда на пересменку тоже он вожатый.
– А вы, Валерий Николаевич? – меланхолично спросил Генка.
– А я, значит, в первый отряд, рокировка такая.
– Класс, – сказал Генка все так же меланхолично.
Вован с Серым заржали. Валерик явно обиделся, но вида не подал. Он повернулся к Витальтоличу и предложил:
– Ну что, вахту сдал. Командуйте, Виталий Анатольевич.
– Вахту принял. А что командовать, Валерий Николаевич, вы же все сказали – спать и не вякать. Подписуюсь.
Валерик сделал многозначительное лицо, и Витальтолич спохватился:
– Ах да. Первый и третий отряды как бы образуют дружественную коалицию…
– Против второго? – совсем уже флегматично уточнил Генка.
– Против кого – решим. Пока решаем за кого. Друг за друга, значит. Соответственно, наш отряд, то есть первый, помогает нашему, в смысле, третьему, э-э, готовить День Нептуна, а мы им помогаем со стенгазетой и так далее. Согласны?
Вован пожал плечами, Серый задергался на кровати, как припадочный. Он, по-моему, вообще мало что соображал, потому что из последних сил сдерживал вопль ликования по случаю смены вожатого. Непростые у них с Валериком отношения были, очень непростые.
Витальтолич сделал вид, что принял скрежет сетки и плечепожатие за знак согласия, и спросил уже так, что не отвертишься:
– Артур, согласен?
– Не буду я ничего рисовать, – буркнул я.
Даже Серый замер. Валерик с усмешкой сказал: «Тхь!»
– А зачем мне пионер, который не хочет даже газету рисовать? – серьезно поинтересовался Витальтолич.
«За мясом», – чуть не сказал я, но сказал вместо этого:
– Ну и ладно.
И отвернулся.
– Вот видишь, – отметил Валерик.
Витальтолич протянул руку – я съежился, – легонько хлопнул меня по плечу и сказал:
– Ложись, Артур. Утро вечера. Отбой, пацаны. Завтра все решим.
Завтра все решили. И уже вечером выдвинулись в Судак.
Назад: 2. И тоску лагерей
Дальше: 4. Иди Судак