Книга: Город Брежнев
Назад: 1. Столовая молочная
Дальше: 3. По-немецки цацки-пецки

2. Я занимал

Странно чего-то теперь бояться, но я боялся. Боялся, что из школы позвонят мамке – не Марина Михайловна, конечно, а завучиха или директор. Ну, не то чтобы боялся, просто неприятно было – ждать, готовиться, придумывать какие-то оправдания. Все равно ведь оправдаться не получится: или мамка рукой махнет, посмотрит безнадежно, будто обнаружила, что фашиста вместо сына вырастила, или я вспылю и вместо придуманных объяснений, железных и логичных, заору что-нибудь глупое с обидой, а она скажет: «Не ори» – или еще что-нибудь, а если дома случится батек, то вообще мрак. Не случится, конечно, батек последнее время с работы приходит за полночь, выжатый до серости. Но мне и мамки хватит – она в последнее время нервная совсем, чуть что – плакать начинает, а я не могу мамкиных слез терпеть. Мне лучше заорать и убежать. Что угодно и куда угодно, хоть в окно. Особенно если из-за меня слезы.
Я, конечно, стараюсь до этого не доводить, но не все же от меня зависит.
На всякий случай помыл за собой посуду, даже мусор вынес. Потом, подумав, сделал уроки – ну, письменные, а устные-то чего делать. И начал тосковать. По телику сплошной «Сельский час», читать неохота, в кино тоже ничего хорошего: я позвонил в кинотеатр «Батыр», автоответчик угрюмо отрапортовал, что там сегодня опять туркменская сказка и индийская фигня про любовь. В «России», другом кинотеатре, автоответчика не было. В любом случае у меня денег – пятнадцать копеек, на взрослый билет не хватит, а детские сеансы кончились давно.
Во дворе мокро и грязно, да и пацанов из окна не видать, а дальше двора идти некуда – не в школу же, не в загадочный «Ташкент» и не к Андрюхе тем более. Теперь мне вообще ходу нет никуда. Ну и пофиг. Жалко, так и не выяснил, что там на подаренной кассете записано.
Музыку поставить было бы нехило, любую, да не на чем. Пластинки, правда, можно слушать и без проигрывателя: скручиваешь из обычного тетрадного листа конус с острым кончиком, надеваешь пластинку дыркой на ручку, аккуратно прислоняешь кончик конуса к поверхности диска, который крутишь на ручке, как на вертаке. И пластинка поет – тихонечко, но отчетливо. Но пластинок у нас как было три, так и осталось, и переслушивать их в миллионный раз я не собирался. Да и вообще не намерен был заниматься детсадовскими забавами. Продолжал тосковать, глядя в окно. И даже обрадовался, когда зазвонил телефон.
А мамкин голос услышал – спохватился и напрягся. Значит, ей из школы все-таки на работу позвонили, она завелась, не утерпела и сейчас прям сквозь телефонные провода меня расстреливать будет.
Не угадал. Мамка попросила сходить в овощной, а то она селедку купила, а картошки дома вроде нет, а если сама в овощной свернет, то неизвестно, когда отварить успеет. В секретере рубль возьми, сказала, пару кило купи, не больше, на сегодня хватит, даже если плохая совсем, а чего ее держать, она прорастает сразу. Только смотри, чтобы зеленую или гнилую не подсунули. И сам ведь сможешь отварить, Артурик, да?
Я хотел возмутиться по поводу «только смотри, чтобы». Толку-то смотреть – ну увижу, что картошка зеленая или гнилая, а она обязательно будет зеленая и гнилая как минимум наполовину, я же в магазин иду, а не на рынок, – и что я сделаю? С продавщицей ругаться начну, что ли, или перелезу через прилавок и буду картошку перебирать, чтобы найти хорошую?
Не стал я возмущаться. Буркнул, что, конечно, почищу и отварю. Куплю не два кило, а три, и все дела – на кастрюльку хватит, даже если бóльшая часть в очистки уйдет.
Я тихо радовался тому, что завучиха, выходит, решила на меня не стучать. Ну или мамку пощадила, сразу на батька нацелилась. А батьку на завод в последний месяц фиг дозвонишься, так что ради бога, флаг ей в руки и пионерский барабан.
Мамка, однако, продолжала говорить, и уже не про картошку – как-то таинственно. Я прислушался и насторожился. Мамка, понизив голос, просила меня по пути в магазин, пока народу нет, заглянуть в библиотеку и поискать там статью «Бабушка в окошке», которая вышла вчера или позавчера то ли в «Известиях», то ли в «Труде».
– А когда найду, что делать? – спросил я, прифигев.
Сроду мамка газетами не интересовалась и уж тем более не обращалась ко мне с такими просьбами. Она только «Работницу» читала и «Сельскую молодежь» иногда. А по газетам мы с батьком специализировались: он, если приползал с работы живым, хватал «Советский спорт», потом уже «Правду» пролистывал, а «Труд» мы после переезда почему-то выписывать перестали. Зато мне со второго полугодия к политинформаторским «Аргументам и фактам» еще «Комсомолку» выписали – хоть батек и ворчал: «Вступи сперва». Вступил вот.
Я против воли вспомнил, как вступал и что было потом, и, чтобы опять не расстроиться по этому поводу, продолжил расстраиваться по другому. Я ведь еще «Искатель» выписать просил, где всегда детективы и фантастика. Но на «Искатель» лимит – выписывать нельзя, доставка только в библиотеки. Библиотека у нас рядом теперь, через дорогу, но «Искатель» там с собой брать не разрешали, выдавали только в читальный зал, как газеты. А я больной, что ли, там за столиком восседать, как пенсионер или отличник какой-нибудь? Не дают – не надо, захочу почитать – дома что-нибудь найду или у пацанов возьму, хотя Вовкина матушка запретила мне книжки давать, сказала, что я обложку «Незнайке на Луне» надорвал. Врет она все, между прочим, я аккуратно читал, красивая книга ведь, понимаю.
В любом случае последнее время мне не до чтения – да и охоты не было в книги утыкаться. Они все какие-то правильные и скучные и никак в жизни не помогают. Даже самые интересные. Мне что, Скуперфильд, или марсиане на треножниках, или там инспектор Лосев помогут пацанов за косяки по поводу предательства наказать? Ну и на фиг их тогда, марсиан вместе с пацанами.
И в библиотеку, соответственно, я после того, как записался, ни разу не ходил. Теперь вот пошел – мамка попросила же.
А картошки, между прочим, еще полно, штук семь рассредоточились по дну коробки под раковиной. Но раз обещал – надо идти.
Лишь подходя к библиотеке, я сообразил, что картошка-то особо и не нужна, мамке важно было, чтобы я в подшивках порылся. По пути, ага.
Ну, я порылся. Только в «Известиях» – «Труда» на общем столе не было, его подшивку изучал диковатого вида пенсионер в толстенных очках. Я подождал немножко, полистал на всякий случай подшивки «Советской России» и «Советской Татарии», потом многозначительно кашлянул, в упор уставившись на пенсионера. Он не среагировал, продолжив пропахивать очками очередную страницу снизу вверх. Зато библиотекарша, симпатичная полноватая тетка с кудряшками, негромко сказала:
– Нет там ничего.
Я посмотрел на нее, хлопнул глазами и, кажется, губами – пасть распахнул от неожиданности, похоже. Библиотекарша спросила:
– Ты ведь про Леонтьеву найти хочешь?
Я неуверенно повел плечом, но она уже продолжила, все так же вполголоса:
– Нет там ничего, никаких бабушек в окошке. Слухи это все глупые.
Я спросил:
– Какие слухи?
Она, кажется, смутилась, поправила лежавшие на столе бумажки, но, взглянув на меня, все-таки решила объяснить:
– Эти слухи по кругу ходят, второй или третий раз за последние полгода. Якобы Леонтьеву разоблачили как шпионку из ЦРУ, а когда арестовывать пришли, она из окна выбросилась.
– Леонтьева – это какая? – спросил я и тут же сообразил, сам себе не веря: – Валентина Михайловна, из «В гостях у сказки»?
Библиотекарша кивнула, усмехнувшись, и осуждающе покачала головой.
– Она шпионка и про это в газетах написали?
– Говорю же, не написали, – чуть раздражаясь, сказала библиотекарша. – Слухи какие-то дураки распускают, вот и все. Не первый раз, еще летом началось.
– А вдруг, – сказал я и замолк.
Если летом началось, точно брехня – пару недель назад по телику «От всей души» показывали, мамка ревела, как всегда, – и вела передачу Леонтьева. Живая и явно не шпионка. Шпионов и предателей у нас в телевизор не пускают.
Хорошо, в общем, что про Леонтьеву слухи, а не правда. «В гостях у сказки» я уже не так страстно любил, как в детстве, но иногда мог посмотреть. И дальше смогу.
– Ему, наверное, тоже надо сказать? – предложил я библиотекарше вполголоса, кивая на пенсионера.
Она качнула головой и так же тихонечко ответила:
– Он не за этим.
Еще и рожу прикольную скорчила, показывая, как ее этот дедок утомил. Я чуть во всю глотку не заржал от неожиданности – никак не ждал от библиотекарши такого. Взрослая ведь, ну и вообще строгая тетка, да и должность у нее такая, не то что официальная совсем, но не для рож.
Я попрощался, надел куртку, висевшую на рогатой трехногой стойке у входа, и ушел, улыбаясь. Настроение у меня поднялось и не упало даже в овощном, в котором медленно шевелилась гигантская, на половину зала, очередь. Выбросили апельсины.
Овощной у нас огромный и типовой. Через дорогу от нашего дома на отдельной высокой площадке, к которой ведут двенадцать ступенек – ну или по склону можно забежать, – стоит продовольственный, через три дома на такой же площадке – хозяйственный, еще через три дома – овощной. Здания совершенно одинаковые, с высокими грязными стеклами, на которых мрачной гуашью нарисованы всякие товары – соответственно, курица с сыром, молоток с клещами и яблоки с капустой, – а внутри все по-разному. В продовольственном вечно народ и суета, в хозяйственном тихо, тепло и пахнет новыми резиновыми камерами для велосипеда. В овощном обычно пусто: голые прилавки, клеть с картошкой в дальнем углу, проволочные короба с трехлитровыми банками березового сока вдоль окон – ну и запах залежалых, а то и гниющих овощей, конечно.
Сегодня тут пахло апельсинами. Праздничный аромат просачивался даже сквозь массовый духан утомленных людей в плащах, пальто и резиновых сапогах. Люди все равно бурчали непразднично, то и дело отшагивая от очереди, чтобы, вытянув голову, взглянуть, много ли еще коробок осталось, крикнуть: «Больше двух кило в одни руки не давайте!» – и юркнуть обратно, пока очередь не сомкнулась. Коробок было еще много, штабель выше головы, но и потрошили их безжалостно, в шесть рук: мрачный грузчик, стоявший на стопке деревянных щитов, сдергивал очередную картонную коробку и небрежно хлопал на прилавок, чудом не сшибая ряд жестяных банок с аджикой, который почему-то не догадались убрать, а продавщицы в четыре руки отдирали верхние клапаны, потом одна очень ловко, как детский конструктор, выстраивала оранжевую кучку на площадке весов и тут же сгребала их в свернутый за полсекунды конус из толстой коричневой бумаги. Вторая продавщица тем временем, едва взглянув на стрелку, быстро щелкала счетами и выписывала сумму на крае свертка и на клочке бумажки, которую отдавала покупателю, чтобы тот бежал в кассу. Он бежал и тут же возвращался с чеком – касса тарахтела, не останавливаясь, будто там Анка-пулеметчица сидела, а не толстая тетка с жирно нарисованными губами.
Соваться в такую очередищу было странно и даже глупо, но ничего другого не оставалось. В магазине всего две продавщицы, для фруктового и овощного отделов, и обе сейчас отпускали апельсины. Весь магазин работал только на апельсины, и все покупатели стояли только за апельсинами. Это, наверное, правильно – я бы и сам апельсинов взял, если бы денег хватало. Но у меня с собой был только рубль. А кило апельсинов два стоит. Я не знал, сколько апельсинов в килограмме, но вряд ли больше десяти. На рубль полкило купить можно, это штук пять, значит, да еще минус тридцать копеек на картошку. Штуки три получается. Мультик про три банана я смотрел, а про три апельсина что-то не слышал. Апельсины положено по максимуму брать – батек из Москвы полный пакет привозил плюс набивал в дипломат, если копченая колбаса место оставляла. Впрочем, он и бананы не по три привозил, а сколько удавалось урвать, пару зеленых гроздей. Мы их засовывали в темный угол кухонного пенала и ждали, пока пожелтеют. По-моему, так ни разу и не дождались – они то чернели и жухли, то я, не вытерпев, убеждал себя, что белесо-зеленый оттенок с черными нитяными линиями сойдет для нашей местности за желтый цвет, и сжевывал бананы какими уже были – твердыми и вязкими, так что язык потом полчаса был будто мукой обсыпан. Все равно вкусно. Ладно, вырасту, стану капитаном дальнего плавания, поеду в Африку и буду жрать переспелые бананы прямо с пальмы и запивать кокосовым молоком. А не стану капитаном – значит наше счастье непостоянно и не больно-то мне эти бананы с кокосами и нужны.
В общем, я занял очередь за мелким лысоватым мужиком, по виду полным психом. Он был в мятом пиджаке поверх сетчатой футболки, все время дергался и бубнил. Поправлял пиджак, вертел шеей, высовывался из очереди, дожидался очередного выплеска в адрес продавцов, чтобы тявкнуть неразборчиво и не в лад, или просто топтался на месте, бурча что-то в широкую спину в бежевом, как у мамки, плаще. Когда он зацепил меня локтем третий раз и третий же раз недовольно обернулся, чтобы смерить взглядом и показать, как ему надоело подпихивание со спины, я решил подождать очереди на улице. Сказал мужику, что сейчас вернусь, повторил погромче, чтобы он кивнул все-таки, и выбрался из магазина сквозь наросшую за спиной толпу.
На улице стемнело и опять моросило, в воздухе будто болталась гадостная мокрая паутина. Зато не воняло. Бодрящий запах цитрусовых вперемешку с подгнивающей картошкой и капустой, оказывается, мог довести до истерики. А улицы у нас хорошо продуваются, почти в любом месте – справа налево от Боровецкого леса и Камы ветерок идет, а в лицо или спину почти всегда свистодуй по основным проспектам, которые тянутся на десяток километров – как аэродинамическая труба, по словам батька. Ни вонь не удержится, ни мусор – все выдувает. Очень удобно, если на ногах крепко стоишь. Ну и не мерзнешь, конечно.
Я быстро продрог, а тут еще из магазина выбралась пара мужиков, которые закурили и принялись рассуждать о том, хватит или не хватит, и об общем дурдоме. Я ни табачную вонь не любил, ни такие разговоры, потому отошел на пару шагов и даже спустился на пару ступенек. Правильно сделал. Во-первых, здоровье от никотина уберег не хуже лошади, во-вторых, денежку нашел не хуже мухи. Подошва медленно сползла ступенькой ниже и уперлась во что-то вроде камушка. Убрал ногу, но от нечего делать все-таки посмотрел – а там блеснуло серебром. Пятнадчик. Торчит в щели между плитами ступени и ждет, кто же его заметит.
Дождался, умничка.
Я нагнулся, поднял, обтер монетку об рукав. Пятнадцать копеек, восемьдесят первого года. Тускловатая, но цельная монетка, не гнутая даже. Можно в «Морской бой» в «Батыре» сыграть, стаканчик сливочного мороженого купить. Или полтора кило картошки. Кстати. И тогда на апельсины рубль остается. Полкило, хоть что-то.
Я обрадованно подбросил монетку, собираясь бежать в магазин, и услышал:
– Э, деньги вернул щас.
У нижней ступеньки стоял чувак лет тринадцати и требовательно смотрел на меня. Довольно крупный для своих лет, почти как я, и весь темный – темная куртка, темные штаны, черные и очень короткие, будто подрезанные, резиновые сапоги и вязаная шапка темная, хотя обычно вязаные шапки, что лыжные с помпоном, что «петушки», яркие и с надписями. Полгода назад я бы решил, что это четкая одежда, и захотел бы такую же, строгую и мрачную. Чувак очень старался выглядеть опасным. Но теперь я знал, что опасность выглядит по-другому.
– Ты вернул? – уточнил я. – Ну молодец.
– Ты в уши долбишься? – спросил паренек совсем угрожающе. – Деньги вернул по-бырому, я сказал.
– Ты мне сказал? – спросил я, спускаясь на ступеньку. – А ты чьих будешь?
– Это наша земля, и все деньги наши, понял?
– Чьи ваши?
– Сороктретьевских.
– Ух ты. И кто у вас основной?
Глаз у чувака метнулись влево-вправо, но ответил он уверенно:
– Джимми.
Я, стараясь не заржать, понимающе сказал:
– О. Ты при делах, по ходу. Кого знаешь?
– Кого надо, того и знаю. Деньги вернул быстро.
– Сафрона знаешь? – спросил я, спускаясь на ступеньку; чувак уверенно кивнул. – Нельсона? Быка? Адидаса?
– Всех знаю, – сказал чувак упрямо, хотя и явно сбавив в уверенности. – Деньги…
– А они тебя знают, сынок? – спросил я, спускаясь еще на ступеньку.
Чувак кивнул и опять попытался завести про деньги, но мне это уже надоело:
– И Бык, значит, который основной в сорок третьем, тебя знает? А чего-то сомнение бар. Айда его спросим, а? Он на пятачке сейчас, скорей всего ну или дома сидит, вон, в сорок три – восемнадцать, второй подъезд. Айда спросим. Раз-два-три-зассал?
Чувак невнятно буркнул что-то угрожающее, отодвигаясь. Я дернулся вперед, выдохнув: «Че сказал щас?!» Чувак торопливо шагнул назад и быстро пошел прочь, поглядывая, не гонюсь ли я за ним.
Вот не хватало еще за чумой всякой гнаться.
Сдать этого креста Быку, что ли? Я ведь впрямь знал Быка, он учился в двадцать второй школе в десятом классе, я ему пару нормальных пасов выдал, когда в школьном дворе в футбол гоняли, с тех пор он со мной здоровался – а с Быком-то все здоровались.
Да ладно, пусть живет крестила. Он, может, и не местный на самом деле, просто по чужой земле шарашится и приключений ищет. Найдет, значит, – сейчас не лучшее время по чужой земле шарить. А я раз в жизни в сторонке постою.
– Щ-щегол, – сказал я вслед чуваку и пошел, довольный такой, в магазин.
И сразу перестал быть довольным.
Тетка в бежевом плаще уже стояла у прилавка, что-то излагая глубоким, как у оперной певицы, голосом, и брезгливо тыкая толстыми наманикюренными пальцами то в апельсины, то в весы. На пальцах были золотые кольца и перстни, толстые, штуки три, если не больше. Все эти подробности мне на фиг не сдались, я их заметил от растерянности. Потому что за бежевой спиной дерганого психа больше не было. И вокруг не было. Он, похоже, подергался да и свалил куда подальше, пока я ездил по ушам местному самодеятельному чмошнику.
Я подошел к бежевой тетке и нерешительно сказал:
– За вами мужчина стоял, он ушел, да? Я за ним…
– Э, куда полез! – крикнули сзади. – Еще пацанов не хватало. Не пускайте его!
– Я стоял, – сказал я, стараясь быть зычным и спокойным, хотя в ушах уже бухало, а под глазами темнело. – Женщина, скажите, за вами лысый такой был, а я за ним.
Тетка в бежевом мельком взглянула на меня и снова принялась тыкать пальцем за плечи продавцов. Гадина, подумал я беспомощно, а мелкая тетка в синем плаще и в яркой синтетической косынке, распираемой огромными, с кулак, кудрями, загородила собой бежевую спину и задорно крикнула:
– Лысый был, тебя не было!
– Да я тут стоял, вышел на пять минут! – заорал я в ответ.
– Зачем вышел? Курить? Такой молодой, в школе еще учишься, а куришь, как не стыдно! Вот и правильно!..
Я задохнулся от негодования и несправедливости и чуть не заорал, сам не понимая что, но тут невысокий, ниже меня, парень в мокром джинсовом костюме и с прилизанными длинноватыми волосами спокойно сказал:
– Да стоял пацан, перед вами стоял. Он отошел как раз перед тем, как лысый начал вам про винный бухтеть. А потом лысый сдернул.
– Какой винный? – спросила кудрявая подозрительно. – Я, молодой человек, если хочешь знать, вообще в рот не беру!
Парень ухмыльнулся, хотел что-то сказать, покосился на меня и застыл с каменным лицом. Я, несмотря на бешенство, тоже чуть не заржал. Тетка с подозрением дернула кудрями, и тут бежевый плащ подхватил чек и, полностью игнорируя суету за спиной, уплыл к кассе. Кудрявая, задрав здоровенную сумку из коричневого кожзаменителя повыше – чтобы, видимо, мне дорогу преградить, – рванула к прилавку и рявкнула:
– Два кило, а этого не пускайте!
У меня аж глаза вскипели. Я понял, что сейчас оттащу кудрявую за ворот, а если орать начнет, в сумку засуну. Но парень в мокрой джинсе сказал:
– Пацан, вставай передо мной. Один человек разницы, делов-то.
– А чё она, – сказал я, но шагнул перед парнем, сказал «спасибо» и сделал вид, что чешусь скулой о плечо, чтобы незаметно убрать выскочившую все-таки слезу.
– А она в рот не берет, видишь, – вполголоса напомнил парень, и я все-таки заржал и с полным правом вытер слезы, выскочившие от честного смеха.
– Молодой человек, что брать будешь? – сказала продавщица. Кудрявая, оказывается, уже чесала к кассе, вся быстрая и исполненная презрения.
Я помотал головой, успокаиваясь, и сказал:
– Полтора картошки, полкило апельсинов.
– Не наоборот? – уточнила продавщица.
Я помотал головой. Она хмыкнула и сказала, подавая грузчику грязный тазик:
– Вить, картошки там насыпь.
Одним движением выложила на площадку весов четыре апельсина и спросила:
– Чуть больше сделаю?
Стрелка показала шестьсот грамм. Я сказал виновато:
– Нет, у меня не хватит.
Продавщица опять хмыкнула, сняла с чашки два апельсина и почти не глядя заменила их одним здоровенным, как грейпфрут. Стрелка указала в зенит. Я прошептал: «Спасибо», потому что продавщица могла просто один апельсин убрать и было бы меньше полукило.
– Любовь к трем апельсинам, – непонятно сказал спаситель за моей спиной, и я на всякий случай хихикнул.
Тут и картошка взвесилась, и я торопливо подал продавщице выдернутую из кармана авоську.
Вторая продавщица приняла от бежевой тетки, смотревшей мимо меня с презрением, чек, выдала ей два здоровенных свертка, а следующим движением протянула мне клочок бумажки, на котором одной линией было начерчено «1-45».
Я принял бумажку и машинально шагнул в сторону кассы, потом повернулся и сказал:
– Извините, – это парню, который уже улыбался, заказывая пару кило самых нарядных, потом уже продавщицам: – Извините, почему рубль сорок пять?
– А сколько надо? – спросила вторая продавщица с неожиданной злобой.
– Рубль апельсины, пятнадцать – картошка.
Вторая продавщица утомленно пропела:
– У-умный какой.
А первая объяснила, глядя, кажется, с сочувствием:
– Тридцать – аджика. В нагрузку к апельсинам.
Блин. Дефицит же всегда с нагрузкой идет. Мясо – с костями и жилами, детективы – с материалами позапрошлого пленума ЦК, а апельсины, значит, с аджикой. Поэтому банки на прилавке и громоздятся. Так-то аджику никто не берет, а сейчас магазин за пару часов годовые залежи раскидает. Только не мне. Если аджику эту на фиг не нужную возьму, мне или без картошки домой идти, или получится, что я ради пары апельсинов час потерял. Обидно, блин.
Опять все несправедливо и против меня.
– У меня не хватает, – сказал я.
– И что? – спросила вторая продавщица агрессивно.
– У меня на аджику не хватает, – повторил я бессмысленно. Потому что какие тут мысли.
– Ну поменьше тогда… – начала продавщица, увидела мой сверток и сказала: – А.
Может, разрешит без аджики взять, подумал я, загораясь отчаянной надеждой. Первая продавщица, пакуя апельсины для джинсового парня, сказала:
– Юль, два кило ровно, пометь. Больше ничего? Следующий! Юль, может, отложим пацану, пусть домой сбегает?
– Пока не кончатся – отложим, а потом надо отпустить в порядке очереди, – сказала вторая и спросила меня, кивая на растаявший штабель за спиной: – Успеешь домой сбегать, пока это не распродали?
Я посмотрел на штабель, посмотрел на очередь и помотал головой. Не успею, да и нет дома тридцати копеек. В секретере рубль, а последние карманные я неделю назад проел.
– Время тратил и свое, и наше, – сказала вторая продавщица, берясь за краешек свертка. – Не будешь брать, значит?
Сволочи, подумал я, готовясь к чему-то.
– Будет, будет брать, – сказал джинсовый парень. – С меня там сколько, два сорок? Давайте бумажку. Пошли, пацан.
Он отвел меня к кассе, а я так ни фига и не понял, пока парень мягко не выдернул из моих пальцев бумажку с цифрами и не положил на металлическое блюдце перед кассиршей, звякнув сверху двумя пятнадчиками.
– А остальное? – спросила кассирша сварливо.
Тут я засуетился так, что чуть не выпрыгнул из куртки, выворачивая карманы, добросил всю свою наличность, получил чек и шагнул назад, ожидая джинсового парня и объяснений. А он ничего объяснять не стал, просто сказал:
– Иди забирай свою добычу, а то раскатают сейчас, с них станется.
Он пропустил меня вперед и ждал, пока я неловко перехвачу и пристрою сверток с авоськой по трясущимся рукам, чуть не выронив долбаную эту аджику, попутно пытаясь что-то объяснить продавщицам, которые и не слушали ни фига. Очередь снова забурчала, так что я спохватился, отошел, отдышался и снова догнал джинсового парня уже у выхода – он пристраивал три разноразмерных бумажных свертка подмышками.
– Спасибо большое, – сказал я ему. – Я это, не сообразил даже… Я верну, честно. Вы скажите куда, я завтра же…
Парень отмахнулся:
– Да брось, ты чего. Две пятнашки – деньги, что ли. Кабы все проблемы на земле так просто решались. Ты в следующий раз кому-нибудь так же помоги – будем квиты. Перед лицом человечества, так как-то, забились?
– Забились, – сказал я. – Обязательно. Спасибо вам большое все-таки. Я просто не знал про аджику эту долбаную, поэтому…
Тут мы вышли под дождик, где я все пытался сбивчиво объяснить про картошку, селедку и найденный пятнадчик, и совершенно не соображал, что надо бы предложить ему помощь в доставке неудобной ноши. А парень уже смотрел мне за спину и корчил виноватую рожу. Его, оказывается, девушка ждала, симпатичная такая, хоть и совсем мелкая, мне по плечо, тоже в джинсах и в светлой курточке, и парень принялся перед ней оправдываться, что апельсины редко когда увидишь, грех было упускать, а если бы ты не здесь мокла, а внутрь зашла, мы бы не два, а четыре кило взяли, тете Люде на гостинец и вообще, а она знай отчитывала его за то, что ждала-ждала в комнате, потом ждала-ждала у подъезда, потом к нему пошла, а его нет, а он в овощном, видите ли, а Денисюки ждут, между прочим…
Я понял, что им не до меня и без моей помощи они прекрасно обойдутся. И еще мне стало стыдно, что не предложил взять пару кило апельсинов для парня. Он не просил, а я не догадался, дурак, а так ладно вышло бы. Я опять сказал «спасибо» и «до свидания», дождался их рассеянного, но совершенно синхронного добродушного кивка, спустился по лесенке, отошел подальше и замер в темноте под лысой березкой. Девушка сразу успокоилась и принялась деловито распределять груз по своим и его подмышкам, а парень знай пытался ее чмокнуть в щеку или макушку. Наконец она справилась, и он справился, и они побрели в сторону Ленинского проспекта. А я за ними.
Во-первых, вдруг они все-таки не к Денисюкам, а домой зайдут, я узнаю, где живет парень, и как-нибудь подкараулю его с тридцатью копейками. Во-вторых, больно уж они мелкие и джинсовые оба. Докопается кто-нибудь – тот же крест, который мне по ушам ездить пытался, или в натуре пацан из местной конторы – и вряд ли ребята сумеют безболезненно соскочить. Тут я и пригожусь.
Не пригодился. Они дошли до остановки «Пушкинская» и принялись здороваться и обниматься с поджидавшей там молодой компанией. На такую малолетки вряд ли решатся наезжать, понял я.
И пошел домой со спокойной совестью, картошкой и апельсинами.
Назад: 1. Столовая молочная
Дальше: 3. По-немецки цацки-пецки