Книга: Город Брежнев
Назад: 1. Тяните резину
Дальше: 3. Двадцать четыре ступени сверх

2. Остановка по традиции

– Да чего тут переживать, – сказал Федоров со смешком. – Первая дорога прямо на Казань идет, ну и потом на Москву, если душа вперед рвется. Не Кубань, не заблудишься.
Полонский, невысокий щуплый усач в очень сильных очках, добавил, развернувшись с переднего пассажирского сиденья не столько к Виталию, сколько к Вазыху с Федоровым:
– А и заблудишься – тут удобно, сразу понятно где. Если факела кругом, значит мимо Нижнекамска едешь, если качалки нефтяные – то уже к Альметьевску подъезжаешь. Ну а если поля, ухабы да лесочки, значит правильно все, Казан сейли, жиде сагат ун биш минут.
Вазых ухмыльнулся сквозь неуютные мурашки, упавшие на кожу от дикой неправильности, с которой Полонский произнес формулу из утреннего радиоприемника: «Говорит Казань, семь часов пятнадцать минут», и сказал:
– Виталь, не беспокойся, в общем, со штурманами едем.
Полонский гоготнул и добавил:
– Будущей бури. Давай, короче говоря, на камазовскую, на Орловском кольце прямо – и дальше до упора.
Виталий кивнул и аккуратно тронулся с места.
«Волга» была не чета «пятерке» и тем более ижику: просторная, валкая, царственная. Дождь ее не слепил, а украшал самоцветиками, полыхавшими в редких просверках встречных фар. И пахла она автомобилем, солидно и строго, а не трактором или просиженными водительскими штанами да носками. И засыпалось здесь куда быстрее и удобнее.
Вазых дважды за загривок вытащил себя из топкого сна, в который почти ускользнул, и украдкой тряхнул головой, старательно всматриваясь сквозь зареванное стекло то ли в едущие прочь бесконечные заводские корпуса, белые даже в сумерках, то ли в себя, хмурого и сонного. Спать было боязно: последний раз сон в машине оборвался аварией.
– Дрыхнешь? – спросил вполголоса Федоров, чуть пихнув Вазыха в лопатку. – Правильно, пользуйся случаем. Это тебе не рафик, не то что у нас с Виталей летом, да, Виталь? Когда еще как барин вздремнешь, в белой-то «Волге».
«Волгу» с барского плеча выделил технический – свежеотремонтированную после какого-то досадного недоразумения на плотине. У Полонского своей машины не было, Федоров сказал, что со своим водителем дальше Нижнекамска не катался, так что не гарантирует работоспособность экипажа и извозчика. А Вазых третий день ездил на работу и с работы на вахтовом автобусе. «Пятерка» еще не вернулась с больничного, как и Юра, кстати. А у новенького ижевского «москвича» накрылось сцепление – прямо в аэропорту, где Виталий встречал шпионски раздобытые резинки. Виталий героически справился с поломкой и вывезенный из-под носа ФБР с Пентагоном дипломат на завод доставил, но затем на пару дней остался пешим. Мог и на сегодня остаться, но Вазых аттестовал его техническому в лучших красках, рассказав про резинки и заверив, что только такому парню и можно доверить «Волгу» с ценными пассажирами.
Виталий воспринял высокую честь настолько спокойно, что Вазых малость обиделся и усомнился в том, что настойчивость была уместной. Но Виталий подъехал к дому за десять минут до срока, нехотя признался, что «Волга» вымыта и ухожена его стараниями, к тому же вел машину плавно и уверенно. И сам был спокойный, уверенный – правда, пока ждали Федорова, опять начал было что-то говорить, но тут и Федоров явился. Теперь про барина рассказывал. Как тут не уснешь.
Спать хотелось страшно.
Вазых весь день просидел над справкой и расчетами, отвлекшись только на самый крупный останов в формовочном цеху, который пришлось актировать лично. И сидел бы до утра, кабы не Кишунин. Кишунин, падла, явился к началу смены, как зайчик, помятый, трезвый и виноватый, себе на беду и Вазыху на радость. Он сперва выслушал много разного, потом написал заявление об уходе без даты, а потом весь день пыхтел марктвеновским пароходиком по цехам и АБК обоих заводов, собирал свои данные и сводил общие. Собрал, свел, принес, извинился, сгинул.
Все равно Вазых не спал полночи. Бумажка – это здорово, но ею же в обкоме не потрясешь. Надо говорить, уверенно, четко и так, чтобы слушатели сразу сообразили, что надо делать. А что надо делать-то, вспыхивало в почти успокоившейся голове, и Вазых брал сигареты, закутывался в одеяло и снова шел на балкон.
Очень хотелось посоветоваться, но не с кем. И не потому, что ночь. Техническому не позвонишь – скажет, хреновый ты спец, если насчет своей епархии совета просишь. Попробовал с Федоровым, который уж точно проблем бессонницы не знал: его пришлось ждать у подъезда минут десять, и вышел он с румянцем во всю лысину и вмятинкой в форме наволочной, очевидно, пуговицы под глазом. Федоров от тревожных просьб отмахнулся и предложил не дергаться – не к Табееву же едем, Табеев в Афганистане давно, да к Табееву технический сам помчался бы, а тут даже не Усманов, а пониже, а нам пониже ничего не страшно, не дергайся, все нормально будет. Потом они подобрали Полонского, и стало вообще не до разговоров. При Полонском следовало держать лицо, да и не давал он особо слово вставить, соловьем разливался на любую тему.
И Вазыха сморило-таки. И приснилась, конечно, авария. Мерное гудение колес по асфальту в тон урчанию движка и подсипыванию ветра в слегка опущенном стекле пресекается непонятными звуками, которые тут же переходят в пронзительный, до глазных яблок, визг, вопль Юры, Юра зачем-то стукает Вазыха локтем в плечо – и тошнотный полет-полет-полет вправо и вниз, до сокрушительного удара и еще удара, который чуть не разрезает Вазыха брезентовым ремнем от ключицы до живота, – и тишина, которую будто облепляют шорох с одной стороны, капание с другой, и посередке перепуганный шепот Юры:
– Вазых Насихович, вы как, больно, черт, Вазых Насихович, вы живой, я не виноват, там масло на весь дорога, на повороте прямо, вот и понесло, Вазых Насихович, глаза откройте!
А Вазых висит на ремне, одновременно пытаясь вдохнуть сквозь тугой черно-красный клубок, распирающий горло, и вытащить наружу застрявшие в том же клубке глаза. И не успевает, потому что бетонной сваей рушится последний удар.
Хлоп.
Вазых дернулся, больно дыша и раздирая веки. Никто, к счастью, не заметил, потому что Полонский, хлопнувший дверью, сказал, стряхивая капли со шляпы:
– Не очень место. Грязно, и поворот тут, глазеть будут. Чуть подальше проедь, там такая полянка у самой обочины есть.
Стоявшая, оказывается, машина перестала щелкать и поползла вперед. Виталий сказал:
– Если в туалет, то вот как раз нормальное место, не капает и не видно.
– «Если в туалет»! – воскликнул Полонский и засмеялся. – Если бы в туалет. Наоборот, молодой человек, совсем наоборот! Да вон она, там останови, видишь, съезд такой? Вон туда. Петр Степанович, у тебя что?
– Ну пузырек, понятно, и что-то там Людмила Васильевна в сухпай положила, глянем-ка.
Федоров полез в дипломат, зашуршал газетой и сообщил:
– Хлеб, сало, сыр – плавленый, правда, но годится для такого случая.
– Самое то, – авторитетно заявил Полонский. – У меня коньячок, азербайджанский правда. Стоп-стоп, да, вот сюда заезжай и тормози. Так. И еще пара апельсинов. О, три даже. Всем хватит.
– Буржуй, – одобрительно сказал Федоров. – Вазых, а у тебя?
Вазых с трудом отвлекся от размышлений о том, как же он удачно в тот раз накинул ремень, чтобы не сползать с сиденья, – а до того сроду удавку не набрасывал, – тряхнул головой и отчеканил, как из строя:
– Хлеб, консерва в масле, пара яблок.
– Ох ты, – сказал задумчиво Полонский. – Это что, коньяк с водкой мешать, что ли?
– Сейчас по стаканчику коньяка с фруктами, завтракали же недавно, – предложил Федоров. – А на обратном пути, если удачно пройдет, будет повод всерьез отметить.
Полонский засмеялся:
– Вот ты жук. А если неудачно?
– Тем более повод, – подсказал Вазых.
Он не очень любил ритуальные остановки на выезде из города, бестолковые и зряшные во всех смыслах: напрасным было спешное пожирание всякой сухомятки через полчаса после плотного завтрака, без которого порядочная жена мужа в командировку не выпустит, напрасной была жадная вороватая выпивка перед ответственным мероприятием – пусть даже почти символическая, хотя держаться символа мало кому и когда удавалось. Напрасной была сама получасовая как минимум остановка в поездке, ради которой приходилось вставать на час-полтора раньше обычного – и спешить всю дорогу.
Что поделаешь – положено. Выехал в компании – выполняй правила компании.
Поэтому Вазых предпочитал ездить без компании.
Полонский, распахнув дверь, уже шуршал сквозь посеревшую траву и белесый тюль дождика к подобию скамейки из пней и неровных досок. Вазых поежился и хотел было предложить остаться в машине, но не в спину же теперь кричать. Тем более Полонскому, который явно привык слушать только себя. Зато не затянется мероприятие под таким-то дождем, решил Вазых и поймал в зеркале взгляд Виталия. Угрюмый взгляд.
Вазых со вздохом хлопнул водителя по плечу и сказал:
– Пошли тоже.
– Вазых Насихович, а это обязательно? – спросил Виталий.
– Ну, если хочешь… – начал Вазых, сообразил, что парень, вообще-то, о другом, но тут вмешался Федоров:
– Обязательно-обязательно.
– А не опоздаем?
Федоров хохотнул:
– От тебя зависит. Пошли.
– Я, это, как бы не голодный, спасибо, – сказал Виталий вежливо.
– А кто голодный, я, что ли? – удивился Федоров. – Есть такое слово: надо. Знаешь такое слово, комсомол? Айда-айда.
Вазых еще раз хлопнул Виталия по плечу и пробормотал:
– Пошли-пошли.
Полонский, красиво разложивший апельсины вокруг бутылки, встретил их воплями про стынущий стол и невежливое отношение к ждущим хозяевам. Федоров проворно раскидал снедь из дипломатов, своего и вазыховского, только водку, торжественно взвихрив пузырьками, убрал обратно – и многозначительно повел рукой над столом, прошу, мол.
– А стаканы-то, – озабоченно сказал Полонский.
– Хех, – сообщил Федоров, извлекая из плаща набор походных рюмочек, стальных, схваченных кожаным футляром на ремешке.
Полонский, задрав палец, произнес:
– Опыт!
– Сын ошибок, – согласился Вазых, подцепил апельсины, сразу пару, чтобы не подумали, что он их жрать намерен, и принялся чистить и ломать на дольки.
Виталий, недвижно свесив руки, смотрел мимо стола.
– Так, водителю пять грамм? – уточнил Федоров, споро разлив коньяк по трем рюмкам и приготовив четвертую.
– Нельзя, – сказал Виталий, внимательно посмотрев на него.
– Ой, да ладно. С пяти грамм запах только, апельсинкой зажуешь – и запаха не останется.
Горлышко двинулось к рюмке и застыло, потому что Виталий повторил:
– Нельзя.
Тем же вроде тоном, но все почему-то засуетились. Вазых забормотал: «Ну нельзя, в самом деле, чего уж парня с панталыку…», Федоров пожал плечами и принялся тщательно укупоривать коньяк, а Полонский весело спросил:
– А консерву-то чем открывать будем?
– Зар-раза, – сказал Вазых, кажется, краснея, и беспомощно посмотрел на Федорова.
Тот снова пожал плечами и напомнил:
– Так чего консерва, это ж на обратный путь, с горькой вместе.
– Ну а молодой человек чего кушать будет, пока мы звездочки, того, считаем?
– А он, говорит, не голодный, – сказал Федоров, и Вазых, кажется, покраснел сильнее.
– Да ладно, не голодный, – не поверил, к счастью, Полонский. – Я в его годы пас-стаянно жрать хотел, а он еще вон здоровый-то какой. После армии, видать. Так ведь, рядовой?
– Сержант, – прищурившись, поправил Виталий.
– О! – обрадовался Полонский. – Сержант, слушай мою команду! Ну-ка живенько принести из машины открывашку, нож или там отвертку какую и приступить к употреблению пищи! Одна нога здесь, другая тут. Выпал-лнять!
Он поправил очки и победно огляделся.
Виталий кивнул, дотянулся до спичечного коробка с солью, макнул палец и вежливо спросил:
– А вы где служили?
– Я капитан запаса, между прочим.
– А. Запаса.
Полонский оскорбился:
– Да я на сборах, если хочешь знать!.. Два раза!
Виталий явно хотел что-то сказать, но кивнул и пошел к машине, на ходу, кажется, облизывая кончик пальца.
– Виталь, водички прихвати! – крикнул вслед Федоров, который, кажется, ничего не заметил.
Первую рюмку махнули под горячее курлыканье Полонского о подвигах и приключениях на военных сборах и под апельсинки, вторую – под яблоки и внутрикамазовские сплетни. Сплетничать было непросто, потому что в присутствии Федорова ни Вазых, ни Полонский не рискнули поднимать главную тему года – пришельцев с ВАЗа, пытающихся установить тут свои порядки. Заговорили о «летунах», «заграничниках» и американцах – и все наладилось: Федоров себя к «заграничникам» почему-то не относил. Потом Вазых взглянул на часы и сказал:
– Так, товарищи, закругляемся, а то и впрямь опоздаем.
– А это куда? – вопросил Полонский, плеща коньяком в бутылке.
– Ну, потом добьем.
– Потом суп с котом, – напомнил Федотов. – Айда последнюю. Так. А вода где, я не понял?
Вазых старательно рассмеялся и сказал, поспешно, пока не вспомнили про консерву:
– Анекдот знаете – я вам корова, что ли, воду пить? Наливай!
– Слова не мальчика, но мужа, – одобрил Полонский и неумело плеснул по рюмкам.
В машину он грузился изрядно прикосевшим и захрапел, едва тронулись. Федоров успел путано поинтересоваться у Виталия, где он потерялся и не потеряется ли на дороге, и тоже выключился, не дождавшись ответа.
Вазых, с трудом поймав взгляд Виталия, спросил, все ли в порядке, и предпочел удовлетвориться сухим «да», не вдаваясь в подобности. Он тоже задремал, но неглубоко, время от времени вскидываясь то от наплывающего кошмара, то от гудящей прохлады: Виталий включал обдув, чтобы прочистить стремительно заволакиваемые коньячным выхлопом стекла.
Потом Вазых вскинулся, сообразив вдруг, что Виталий, не знающий дороги, может и впрямь завезти их вместо Казани куда-нибудь в Ижевск. Но за стеклами уже были низенькие дома и перекопанные, как всегда, улицы Казани – и через пару минут Виталий, не глядя на Вазыха, спросил:
– К обкому прямо подъезжать?
– Да-да, вот сейчас направо и сразу мимо памятника, – сонно сказал Полонский, заворочался, громко зевнул и добавил, взглянув на часы: – Как на ракете долетели. Молодец, сержант, хвалю.
Они еще минут пять приводили себя в порядок: искали расчески, поправляли галстуки, пытались рассмотреть красноту глаз в зеркале и дышали в ладошки. Виталий молча передал Полонскому термос с чаем, а на заднее сиденье – пластмассовую баклажку с водой, потом неловко спросил:
– Вазых Насихович, а пока вы на совещании, можно, я в энергоинститут смотаюсь? Тут недалеко, кажется. Мне надо справку с места работы в деканат…
– Да, конечно, – сказал Вазых. – Только чтобы тут был к четырем… Да?
Он вопросительно огляделся и тут же пожалел, потому что Полонский, естественно, сказал:
– К трем. Вдруг раньше закончится. Нам тут торчать незачем, дела ждут.
– В два начало, пока то-се, если что, пообедать сходим, – сказал Вазых.
– Виталь, сходи в столовку тоже, если хочешь, просто маршрутник покажешь милиционеру на входе, – неожиданно сказал Федоров.
– Ну ладно, к четырем, но чтобы как штык! – смилостивился Полонский. – Понял, сержант?
Совещание оказалось совершенно бестолковым. Половина выступавших говорила про годовщину Октября, пятилетку и задание партии, другая жаловалась на пьянство и бытовую неустроенность рабочих, а зачем – непонятно. Полонский говорил неожиданно толково, но, кажется, совершенно мимо кассы: представители татарских заводов, похоже, не слишком горели желанием перестраивать производство под нужды КамАЗа, потом кто-то вспомнил «сотый» приказ, десять лет назад обязавший все машиностроительные предприятия Союза выполнять любые запросы челнинцев, – и началась совсем бестолковая свара. Округлый дядька из отдела промышленности пресек ее парой реплик, но Федорова, которому дал слово, выслушал с явным неодобрением, а Вазыху и вовсе попробовал не дать выступить. Сказал: так, у нас еще камазовский энергетик, с чугунолитейного завода, – будем считать, их предложения все уже услышали. Давайте подытоживать.
Вафин нахохлился, чувствуя, как кровь бросилась в глаза и уши, и подумал: так. Не срывайся. Они тут хозяева, а ты гость, не хотят – как хотят, тебе же проще.
Он неуклюже поднялся, очень громко скрипнув ножками стула по паркету, и сказал пожилому джентльмену в роскошных очках и с надменной улыбкой, который начал было подытоживать, а теперь с неудовольствием оглянулся на Вазыха.
– Прошу прощения, я тот самый еще энергетик, и. о. главного энергетика чугунолитейки, Вафин моя фамилия. Буквально на две минуты отвлеку, без трибуны и длинных речей, вот отсюда прямо. Подытоживать лучше, если все данные на руках, а про двадцать инвалютных миллионов в год у вас еще данных нету.
Зал зашумел, округлый дядька постучал карандашом по столу, но ничего не сказал – Вазых это оценил, поскольку заметил, как дядьку перекосило поначалу.
Вазых начал:
– Установленная мощность бывшего литейного завода КамАЗа, ныне двух, чугунолитейного и стального и точного литья, – тысяча мегаватт, проектное потребление электроэнергии – два и три миллиарда киловатт-часов в год. Это пятьдесят три процента энергии, которую потребляет весь завод и чуть меньше того, что потребляют все ваши заводы, вместе взятые. Минуточку, я очень быстро.
Не повышать голоса и не делать пауз, напомнил он себе и продолжил, не обращая внимания на шумок, который, впрочем, сразу стих:
– Еще на литейку приходится тридцать процентов потребляемого КамАЗом тепла, сорок – природного газа, почти семьдесят – воздуха, сорок – воды. Это, как говорится, для понимания. Соответственно, в моем хозяйстве под двести трансформаторов, полтысячи газопотребляющих агрегатов, четырнадцать тысяч газогорелочных устройств. Представляете размеры парка? Представляете степень его амортизации и масштабы необходимых регламентных, ремонтных работ, а также замены? Двадцать миллионов инвалютных рублей – это минимальная годовая оценка. Они могут быть вашими – если вы станете нашими поставщиками, не только по машинам и оборудованию, но и по АСУ, не говоря уж про инициативные проекты автоматизации и интенсификации. Деньги есть, твердые заказы есть, зачем их на сторону отдавать, если можно в родной республике оставить? Дальше от вас зависит. У меня все, спасибо.
Вазых сел – будто в ложе из напряженных шепотков со всех сторон, усердно не обращая внимания на пристальный, но совсем иной взгляд дядьки из президиума.
– В родной республике! – воскликнул неожиданно джентльмен в очках. – Вас в этой республике не было десять лет назад, а теперь вы себя главными считаете, союзное подчинение, московское обеспечение, а мы тут, значит, вместе взятые, и должны радоваться инвалютным подачкам! Которые для нас-то уже все равно не инвалютными будут!
Вазых, наверное, опять побагровел и начал приподниматься, чтобы ответить, сам еще не понимая, что именно, – например, про московское обеспечение, которое после пуска первой очереди КамАЗа сгинуло, оставив пустые прилавки и талоны на колбасу, отсутствующую как класс. Его опередил вдруг Полонский:
– Василий Бариевич, так вашего предприятия тут тоже не было – ну не десять, а сорок лет назад. И половины главных заводов Казани и республики не было – их из Москвы, Ленинграда, Воронежа сюда перевезли – двадцать второй, шестнадцатый, триста восемьдесят седьмой, двести тридцать седьмой – целиком, вместе с людьми. И ничего, сейчас они коренные казанцы, трудятся во благо Советской Татарии, правильно? А камазовцы специально сюда ехали, сами, за свой счет…
– От жен и алиментов, – сказал кто-то из задних рядков под хохоток. Полонский резко развернулся в ту сторону, но тут его сосед, щуплый седой мужичок с почти брежневскими бровями, неожиданно зычно предложил:
– Давайте без демагогии, пожалуйста. Все мы тут советские люди, все на Родину работаем, в Москве, Казани, в Брежневе – это независимо. В другом вопрос: у нас все-таки плановое хозяйство. И я не знаю, как у других, но мне план выполнить-то о-очень непросто, не говоря уж, чтобы перевыполнить, а перевыполнить надо, премию-то хочется. Так что спасибо, конечно, большое за заманчивое предложение, но лично я при всем желании откликнуться на него не смогу. Мне боевую мощь Родины, как говорится, крепить надо, так что извините, ребята, не до грузовичков ваших.
Федоров привстал и сел, кажется скрипнув зубами. Вазых, тоже скрипнув, это решение одобрил. Говорить про «Мустанг» их никто не уполномочивал.
Совещание длилось еще полчаса. Вытерпеть их было непросто. Напоследок секретарь даже призвал товарищей все-таки подумать над очень интересной инициативой нашего автогиганта, и это звучало совсем издевательски, хотя дядька, кажется, искренне пытался помочь.
В коридор Вазых вышел оскорбленным и недоумевающим, Полонский с Федоровым – просто злыми. Они миновали оборонных директоров, которые чудесным образом перескочили из сурового состояния в благодушное и ворковали о чем-то, поддерживая друг друга за локотки и не обращая внимания на камазовцев, молча прошагали по лестницам до гардероба и сквозь холл первого этажа и, лишь оказавшись под так и не унявшимся дождем, переглянулись и выругались – почти хором.
– Чтобы я еще раз сюда… – процедил Полонский.
– А чего нам технический-то говорил, что казанская оборонка вся рвется на КамАЗ, мечтает и так далее? – не выдержал Вазых.
Федоров пожал плечами и спросил явно для проформы:
– В столовую не пойдем, так?
Какая уж тут столовая, хотел сказать Вазых, но тут напрягся из-за того, что Виталий ведь мог еще не вернуться, – Полонский оказался прав, всего-то половина четвертого натикала.
Машина ждала – на том же месте.
Вазых влез на заднее сиденье, поежился от холода и спросил нахохлившегося Виталия:
– У тебя хоть как? Нормально съездил?
Виталий неопределенно кивнул и крутнул стартер. Вазых снова поежился и тут только сообразил:
– Не ездил, что ли?
Виталий так же неопределенно кивнул, глядя перед собой.
– Елки зеленые. Виталий, ты и не ел, да? Ты обиделся, что ли?
– Нет, – сказал Виталий.
Вазых приоткрыл дверь и сказал:
– Мужики, может, в столовую все-таки…
– Вазых Насихович, садитесь, ехать пора уже, – сказал Виталий тоном, от которого Вазых немного разозлился, но дверь захлопнул и сел нормально.
До выезда из Казани они проехали пару столовок, но останавливаться не стали. Тормознули возле неприметного гастронома – Полонский, который, похоже, знал всё про всех и вся, сказал, что тут иногда выбрасывают колбасу, порой даже полукопченую.
Ничего полукопченого на прилавке не обнаружилось – под стеклом мясного отдела посмертно мерзли синие куры и зеленая ливерная колбаса. Полонский попытался пошептаться с продавщицей, молодой, еще не растолстевшей и без перманентной завивки, но та шептаться не захотела – в полный голос ответила, что колбасы не было с четверга, а когда будет, ей не доложили. Федоров не выдержал и с очень серьезным видом начал выспрашивать, а как эта колбаса выглядит хоть и какова на вкус, а то мы с диких краев приехали и не знаем. Продавщица глянула на него с презрением и сообщила, что торгует, а не пробует, так что сообщить ей нечего.
Федоров хмыкнул и ушел в машину, Полонский, покрутившись в молочном отделе, тоже. А Вазых с досады купил синюю курицу, в хлебном отделе – песочное пирожное, а в овощном – гроздь зеленых бананов деревянной твердости. Месяц в темноте шкафа полежат – созреют, Турик их обожает. А желтых в продаже не бывает, видимо, в принципе.
Насчет курицы Вазых сразу пожалел – скиснет ведь по дороге, к тому же когтистые лапы мгновенно прорвали оберточную бумагу и торчали так, что глядеть страшно, а в дипломат сверток явно не влезал. Вазых закинул курицу и бананы в багажник, сел в салон и сунул пирожное Виталию.
– На, хоть с чаем перекуси.
– Не хочу. Спасибо, Вазых Насихович, – негромко, но четко сказал Виталий и завел мотор.
Федоров с Полонским были поглощены злобной беседой про совещание – при этом оба сказали, что Вазых был молодцом и это воздастся. Вазых криво ухмыльнулся и выразил восхищение краеведческой образованностью Полонского, а тот признался, что писал диссертацию по передислокации и мобильному развертыванию производственных мощностей, да так и недописал, а материал какой-то запомнился, как и директорские рожи из газет и материалов съездов и симпозиумов.
От пирожного оба отказались. И водку пить не стали, хотя Федоров предлагал – явно для проформы. Вазых без аппетита сжевал кусок хлеба с плавленым сыром, от сала уклонился – поймав в зеркале непонятный взгляд Виталия, который, впрочем, упорно отбивался от любой еды.
Сало истребили Полонский с Федоровым и даже повеселели слегка по этому поводу.
Консерву и пирожное Вазых привез домой вместе с курицей и бананами.
Назад: 1. Тяните резину
Дальше: 3. Двадцать четыре ступени сверх