Книга: Город Брежнев
Назад: 7. Самый борзой
Дальше: Часть пятая Октябрь. Огнеупорное сопротивление

8. Форточку прикрой

Сверху было тяжело, холодно и мокро, снизу твердо и пыльно. Пыль забилась в нос, я чихнул, чуть не всхлипнул от ударившей в левый висок боли, поскреб пальцами по отсыревшей, но не размякшей глине, с трудом сел и попытался оглядеться. Глиняная крошка тут же влезла под веки, а руки грязные, не протрешь. В теле висела боль неровной формы, лиловая и тупая, но готовая стрельнуть в колено или в голову.
– Симпатяжка какой, – сказал кто-то совсем рядом.
Я вздрогнул, все-таки протер глаза и залился глиняными слезами.
– Подъем-подъем, не сидеть, простудишься, – сказал тот же кто-то, не двигаясь с места. И добавил в сторону: – Миш, очнулся, отменяй «скорую».
– Да я не успел еще, – ответил Миша и тут же добавил другим тоном: – Оп-па!
– Что? – спросил первый.
Я, так и не проморгавшись, осторожно начал подниматься.
– Ща-ща, – сказал Миша, приближаясь и, кажется, обходя меня. – Точно он.
И пнул меня по ноге так, что слезы брызнули – уже чистые. Промыли как следует, спасибо.
– Ты что, гад! – крикнул я, оседая.
– Миш, – сказал первый озадаченно.
Миша засмеялся и будто бы объяснил:
– А я ведь хромаю, сука, до сих пор.
И пнул снова, теперь в бок, громко и больно. Не как хромой, а как костылем или киянкой даже.
Я повалился на другой бок, ловя пастью воздух и глину.
– Миш, харэ, покалечишь, пацан же еще, – сказал первый.
– Пацан, ага. Этот пацан меня на той неделе вырубил. Наехал, главное, такой, ни слова не говоря, ногой мне так без слов – и потом в торец херакс.
– О как. Ну тогда… А с чего вдруг?
– Да ни с хера, я там одного с магом накрыл, фирменным, стырил явно, щень какой-то, а он вот этого привел. Я не ожидал, главное, а этот…
– Стой-стой. Ну да, вроде кабанчик такой, а сразу не скажешь. Давай я отойду, наверное, оперов встречать, а потом оформлять… Миш, стоп.
– Да хрена там стоп. Я ему сейчас зубы нахер…
– Отставить, – весело сказали издалека.
Я вздрогнул, но голову прикрывать не перестал.
– Так, Иванушкин, нас на подростковую хулиганку вызывали, а ты не подросток вроде. Тебя оформить, что ли?
– Товарищ лейтенант, да он же первый на меня напал!
– Вижу. Ты, Иванушкин, присесть хочешь, что средь бела дня на малолеток?..
– Товарищ лейтенант, ну честно, он первый, на той неделе было! А теперь сам получил, а я уже потом… Виноват.
– Вот именно. Где остальные?
– Разбежались, – сказал первый. – Их тут человек пятнадцать было, я соваться сам не стал – забили бы, шакалята, поэтому сразу до автомата и в штаб позвонил, они пэгээм вызвали. Там товарищ Савченко с ними, участковый, они по подъездам пошли, вдруг найдется кто.
– А вы чего остались? Мальца допинывать?
– Мы «скорую» думали…
– «Скорую». Интересная «скорая». Фамилия как?
– Гаврилов, товарищ лейтенант, мы же с вами в том месяце в рейде…
– Вспомнил. Гаврилов, мальца в машинку грузи. Одного-то не испугаешься, или помочь тебе?
– Товарищ лейтенант, у них топоры и ножи были, вы у Савченко спросите, он тоже видел, наверное.
– Спрошу, спрошу. Прямо топоры?
– Ну, один я точно видел, небольшой такой. И нож вроде…
– Вроде. Осмотр места произвели, нигде не валяется? А у этого? Вот вы… Бей кого догонишь, лучше не скажешь.
Меня быстро и бесцеремонно, перевалив с боку на бок, обшарили жесткие руки, задрали куртку, дернули за ремень. Я ойкнул от неожиданности и испуга, схватился за штаны и ойкнул сильнее, от боли.
Лейтенант отряхнул ладони, зашелестел чем-то и сказал:
– Каратэ, основные стойки, приемы и ка… ката. О какой подкованный товарищ.
«Отдайте», – хотел сказать я, но только засипел.
– Ладно только теоретически подкован, практических, эт самое, подкреплений нет. Гаврилов, давай этого за шкирку и в машину. Иванушкин, завтра в штаб объяснительную напишешь, копию мне. Пока пшел отсюда.
– Товарищ лейтенант, ну он правда мне в морду прямо…
– Разберемся, – сказал милиционер равнодушно. – Чего стоим? Живей давайте, я тут промок из-за вас уже.
– Э, вставай давай, – сказал Гаврилов, ткнув меня носком ботинка в голень.
Я попытался отдернуться, но сидя не вышло, зато чуть не повалился мордой в глину. Гаврилов ухватил меня за ворот и помог сперва не упасть, потом осторожно подняться.
– Полегче там, – сказал милиционер и ушагал. Я успел разглядеть, что он усатый и, кажется, не очень молодой. Я думал, лейтенанты молодые.
– Да я любя, – сказал Гаврилов ему вслед.
Он и правда больше не пинался, а пару раз даже поддержал – ноги у меня были зыбкими, вместо левой столбик боли, тонкий и звонкий, звенел на каждом шагу и пытался скользнуть в шпагат. Метров пятьдесят до машины мы ковыляли минут пять. Молча.
Машина стояла на Ленинском проспекте, мигала синей лампочкой. Обычная синяя «шестерка» – а я уж боялся, что уазик с решеткой на заднем окошке. Впрочем, не особо боялся – башка толком не варила, тупая усталость вместо чувств.
– А погрязнее никого нет? – мрачно спросил толстоватый молодой водитель, который вылез, кажется, специально, чтобы на меня полюбоваться.
Я попытался сказать, что не особо напрашиваюсь в машину-то, но вместо слов из меня вылез какой-то набор звуков, как у младенца.
– Че-во? – спросил Гаврилов и даже перестал аккуратно подпихивать меня в открытую дверцу.
– Натагу, – пробормотал я вместо «ничего» и совсем перепугался.
Гаврилов переглянулся с водителем и громко сказал:
– Товарищ лейтенант, тут у пацана что-то странное.
Сидевший спереди лейтенант оглянулся, кисло осмотрел меня сквозь дверной проем и закапанное стекло и сказал:
– Пристраивай его да поехали, в управлении разберемся.
И я плюхнулся в пыльный салон, воняющий окурками и немытыми мужиками.
Дорогу я почти не заметил: шептал разные слова и пытался понять, правильно ли они звучат. Сперва получалась дичь, потом то ли в голове, то ли ниже прояснилось, и мне вроде удалось выговаривать то, что хотел. Я осмелел и уже погромче сказал:
– Правильно.
– Что правильно? – спросил Гаврилов, а лейтенант чуть повернул к нам голову.
– Ничего, – буркнул я опять, на сей раз разборчиво.
На самом деле все было неправильно. Я ехал в милицейской машине в милицию, как бандит или хулиган какой-нибудь. Все болело, особенно левый бок и нога, сырые штаны и куртка неровно облепили и льдисто перетягивали кожу, левое ухо распухло и горело, в животе мелко трясся гадостный холодец, который запросился наружу, как только я его отдельно почувствовал. Я поспешно сглотнул и задышал. Вот еще блевануть здесь не хватало, позору-то будет. Хотя позору и так не оберешься, сейчас на учет в детскую комнату поставят, батьку на работу сообщат – а мамке, кстати, на комиссии мое дело разбирать придется. Прикол, что уржешься, бляха.
А с другой стороны – что я такого сделал-то?
Подраться толком не успел, а то, что успел, эти видеть не могли. Не пьяный, не в телогрейке, стекол не бил, не ругался, не лез ни на кого. Наоборот, меня нашли избитого, самого дополнительно избили, тетрадку отобрали, а мне ее еще Лехану отдавать. Законов я не нарушил – вроде нет законов, которые запрещают на пустыре без сознания валяться или тетрадку со спортивными упражнениями перерисовывать. Я, вообще-то, спортсмен, советский школьник и комсомолец. С какой это стати я должен бояться? И с какой это стати меня в милицейской машине в милицию везут?
Я с трудом выпрямился, собрался с силами и хотел задать этот вопрос – сквозь шум мотора, шелест дождя на крыше и под колесами и стук в голове: опять сердце колотилось так, что уши заложило, а пальцы заледенели, чего ж я трус такой. Не успел. Машина, плавно качнувшись, остановилась, лейтенант, не глядя, просунул руку, отщелкнул фиксатор и дернул рукоятку на моей двери, удивительно быстро выскочил наружу, распахнул дверцу и сказал:
– На выход, каратист.
Машина стояла у здания УВД, но не у широких ступеней с козырьком и стеклянными дверьми, видных от остановки – я пару раз мимо проезжал, – а сбоку, со стороны улицы Космонавтов. Стемнело, дождь почти кончился, фонари и окна первых этажей отражались в лужах лопнувшими солнечными зайчиками. Я старался на них не наступать.
Меня провели мимо стенки из мутноватого стекла, за которой сидел сонный усатый сержант. Лейтенант что-то сказал ему вполголоса, кивнув на меня, и мы прошли на второй этаж. Гаврилов где-то отстал. Лейтенант подвел меня к кабинету без табличек и номеров и толкнул несерьезную дверь – коричневый крагис сверху и ручка скобкой. Дверь была заперта. Лейтенант хмыкнул, велел мне ждать и ушел обратно. Я огляделся. Коридор был обыкновенным, скучным и плохо освещенным жужжащими длинными лампами. Сюда бы пару топчанов или блочок сцепленных кресел с откидными сиденьями – получится стандартный коридор поликлиники, комитета комсомола или любого другого учреждения, в котором кабинеты пасмурно и нехотя ведут прием из коридоров. Даже стенд висел с наглядной агитаций. Ну, наверное, с агитацией. Я рассмотреть не успел, лейтенант вернулся.
Он отпер кабинет, распахнул дверь, щелкнул выключателем и сказал, посторонившись:
– Прошу.
Я спросил сквозь опять рванувший стук сердца:
– А чего это я должен?
– В смысле?
– Я арестован, что ли? Чего я сделал-то?
Лейтенант оглядел меня устало и пояснил:
– Вот сейчас и выясним. Входи давай.
– Чего выяснять, меня избили, а теперь я виноват, что ли? С какой стати?..
– Все-все-все, – оборвал лейтенант. – Вот это и запишем. Раз избили, будем определять виновных и наказывать. Так?
Я подумал и неохотно кивнул. Лейтенант сделал легкий жест рукой и прошептал: «Ну давай-давай уже, раньше сядем – раньше выйдем».
Если бы он начал орать, пугать или там попробовал бы впихнуть меня силком, я бы впрямь поднял кипеж. Но если с тобой по-человечески, неловко отвечать не по-человечески. Особенно когда не знаешь, что нечеловеки этим пользуются. Я пожал плечом и вошел в кабинет.
Малюсенький, но тоже обыкновенный и скучный: пустой стол с оббитой лакировкой, пара замызганных стульев с белым кривым номером на ножке, уныло-зеленый стальной шкаф за столом, толстые коричневые шторы. Они подались мне навстречу, я вздрогнул, сообразил, что это сквозняк, и быстренько сел. Чтобы дурацкого моего испуга не заметили – ну и чтобы полегче было, а то голова вдруг закружилась.
– Давай-давай, не стесняйся, – подбодрил меня лейтенант, вешая плащ и фуражку на крючок возле двери.
Я непонимающе посмотрел на него и с трудом сообразил, что это он замечание так делает за то, что сел без спросу. Впрочем, лейтенант тут же заулыбался и чуть подмигнул. Он прошелся тряпочкой по заблестевшим ботинкам, сунул тряпочку обратно под стол, сел напротив меня, вынул из стола ручку, обыкновенную, красно-белую, даже, кажется, слегка обгрызенную, и несколько листков желтоватой бумаги, положил их перед собой и сказал, приготовившись писать:
– Ну, поехали. Фамилия, имя, отчество?
Я задумался. Называть себя очень не хотелось. Пока я был просто неизвестный, моим родителям ничего не грозило, ну и школьных неприятностей тоже можно было не бояться. И на учет в комиссию по делам несовершеннолетних поставить тоже не могли – не тушкой же меня туда ставить и не записывать как неизвестного подростка с распухшим ухом.
Я тронул ухо, вздохнул и подумал: сейчас лейтенант ласково сообщит, что в молчанку играть бесполезно и что признание вины облегчает участь – ну что они всегда в кино говорят.
Лейтенант улыбался и терпеливо смотрел на меня. Глаза у него были небольшими и коричневыми, усы светлыми, голова лысоватой и с прикольным следом по кругу от фуражки, а пальцы, в которых он сжимал ручку, – бледными и неожиданно тонкими, как у девушки.
Отмалчиваться бесполезно. Буду молчать – запрут в камеру или вообще в детприемник какой-нибудь сдадут, и там я или помру, или заговорю, но уже с куда большими потерями.
Можно, конечно, наврать что-нибудь, как в детском рассказе, – насвистеть, что я Ванька Жуков, или назваться именем, вон, Лысого, психа такого. Но кого-то другого закладывать, тем более подставлять вместо себя под удар вообще западло. К тому же я сразу вспомнил какой-то детский рассказ про то, как мальчик назвался чужим именем и потом ему неприятностей прилетело куда больше, чем могло. Ну и врать я не умею, вот что плохо. А лейтенант, скорее всего, вранье чует – работа у него такая. Ему тут сутки напролет врут, наверное. Не мне с ними – и с ним – соревноваться.
Отчего ж не попробовать.
– Макаров, – пробурчал я.
– Сергей? – уточнил лейтенант.
– Игорь, – возразил я, похолодев.
– Странно. Игорь, вообще-то, Ларионов. А может, ты Касатонов или Крутов, а?
Я повел плечом и посмотрел в окно.
– Ну ладно, пока пусть будет Макаров. Дальше?
– Смысл-то, все равно не верите.
– Отчество, год рождения.
Надо держаться как можно ближе к правде, чтобы не запутаться, а врать как можно проще. Я мрачно сказал, что Игорь Иванович, шестьдесят восьмого года, – год прибавил, раз все равно старше выгляжу. Назвал прежнюю школу и дом, а квартиру – не сорок девять, а сто двадцать. Где-то в четвертом подъезде как раз жила Наташка Макарова из параллельного класса, братьев у нее точно не было. Пусть разбираются.
Лейтенант спокойно записывал и новые вопросы задавал, почти не поднимая глаз от бумаги. Почерк у него был мелкий и корявый.
– Ну, рассказывай, зачем драку устроил, – сказал он, так же не поднимая головы.
Я сперва не понял и возмутился:
– Чего я устроил? Он сам подбежал и давай ногами, гад, в бок прямо!..
– Кто? – деловито спросил лейтенант, готовясь записывать.
– Да бэкадэшник этот, Иванушкин ваш. Еще врет, что я первый!
Я твердо решил не признавать, что все-таки был первый в прошлую субботу. Доказательств-то нет, даже у меня: сегодня я гада Мишу и увидеть не успел, в основном мордой вниз валялся, пока он меня пинал, а потом в глазах были туман да слезы. И шансов узнать по голосу было немного – в субботу Мише особенно поговорить не удалось.
Потом тоже не удастся, если найду падлу.
Только лейтенант интересовался не нашими с Иванушкиным отношениями и прочими тонкостями. Он положил ручку и сказал:
– Фетисов, ты дурочку тут не валяй.
– Я не Фетисов.
– А кто ты? Помню-помню, Макаров, не буянь, потом проверим. Иванушкин – отдельная история, с нею отдельно будем разбираться. Ты давай рассказывай…
– Ни финтыри отдельная! – возмутился я, забыв даже испугаться того, что они там проверят. – Если каждый бэкадэшник в морду ногой пинать будет, я ж… Нет у него таких прав, пинать, мы вроде бы в Советском Союзе живем, а не в Америке какой-нибудь.
Лейтенант негромко хлопнул по столу и сказал:
– Закончили политинформацию. С кем на пустырь пришел?
– Один пришел, – ответил я злобно. Хер ему, а не по-человечески. Орать еще на меня будет.
– Так, один. А дружки твои раньше или позже подошли?
– Какие дружки? Я их не знаю никого, первый раз видел, лучше бы и никогда… Я просто через пустырь шел, никого такой не трогал, главное, а они, блин, докопались, кто такой, откуда, и бам в пятак.
– Хорошо, – сказал лейтенант и снова взял ручку. – Кто докопался? Внешность опиши, во что одет, возраст.
Я внимательно рассмотрел колени, поежился и сказал:
– Не помню.
– Давай я напомню, – предложил лейтенант. – Ты что-то не поделил с пацанами из второго комплекса, собрал дружков из семнадцатого и пошел махаться. Так?
Я помотал головой.
– Крутов, ты просто скажи, кто из старшаков команду дал – Кадет или Гитлер, – добродушно предложил лейтенант. – Тут вариантов немного, с тобой или пацаны из школы были, или из семнадцатого, правильно?
– Макаров я. И при чем тут школа?
– Ага. Школа ни при чем, значит просто из семнадцатого пацаны, – сказал лейтенант вполголоса и начал записывать.
– Э, вы чего! – всполошился я. – Семнадцатый тут вообще ни при чем!
– А кто при чем? – спросил лейтенант серьезно, и я понял, что попался.
– Никто, – сказал я, изо всех сил стараясь не отводить взгляда. – Я просто шел, а они напали, левые пацаны, я их не знаю.
– Помнишь, что напали, а кто – не помнишь? – уточнил лейтенант и принялся разминать пальчики.
Я кивнул и поежился. Куртка была мокрой насквозь, рубашка под ней, кажется, тоже, ну и штаны, само собой. Еще из форточки сифонило.
– Мерзнешь, что ли? – спросил лейтенант, зачем-то отодвигаясь вместе со стулом. Скрежетнуло мерзко. – Форточку прикрой, если дует тебе.
Я вяло махнул рукой, но лейтенант, откинувшись на спинку стула, велел:
– Давай-давай.
Командует еще, гад, подумал я туповато. Форточка, насколько я понял, была над столом, то есть куда ближе к лейтенанту, чем ко мне. Ему только приподняться надо, чтоб прихлопнуть. Но нет, должен командира дать. Ладно, мне нетрудно.
На самом-то деле оказалось трудно – встать, разогнуться, отодвинуть в сторону тяжелую и нечистую на вид и ощупь шторину. Еще и в бок будто штопор ввинтили. Я беззвучно охнул, но показывать свои болячки не собирался. Подшагнул вплотную к подоконнику и вытянулся, чтобы достать до форточки.
Ледяной ветер лизнул пальцы, горячий сунулся в бока. Их словно выдернули, а вместо них вкачали по облаку незнакомой, дурной какой-то боли. Это лейтенант умело двинул мне по почкам.
Я осел на каменный пол, пытаясь вдохнуть, задавить боль руками или зацепиться за что-нибудь надежное ногами. Боль была как смерть, неудобная и равнодушная. Она занимала весь мир, но почему-то не мешала слышать лейтенанта, который говорил страшным голосом:
– Довыделывался, с-сопляк? Великолепная, блядь, пятерка и в рот. Ты у меня кровью срать будешь, зубами закусывать. Ты серьезно думаешь, что самый крутой и умный, да? Да у меня тут уркаганы синие петь учатся через десять минут, а уж щенки типа тебя, это самое, хором исполняют. И имей в виду, что я это слабенько и любя. И ты сейчас жопу свою поднимешь и быстренько мне расскажешь, с кем был и кто… Товарищ капитан!
Я с трудом повернулся на звук мягко прикрытой двери и быстро проморгался, чтобы смахнуть слезы с ресниц. Все равно все было размазанным и горьким, как сквозь смоченный бензином полиэтилен, но толстую фигуру я разглядел – и мрачно обрадовался. Сейчас он этому гаду устроит за рукоприкладство. Как вовремя-то вошел.
– Ильин, у тебя уборщица новая, что ли? Что ж ты тряпку ей нормальную… Вообще, смотри, эксплуатация детского труда не поощряется.
– Да не, Виктор Гарифович, это не уборщица, это такой правильный пацан из семнадцатого, своих не сдает вообще.
– Ух ты, молодец. Давно не сдает?
– Да минут двадцать уже.
– Серьезно, – сказал капитан с уважением, подошел ко мне и шаркнул подошвой по полу, будто для замаха; я дернулся, пытаясь прикрыть голову.
Капитан не пнул, а чуть нагнулся и участливо заговорил:
– Сынок, ты чего тут прилег-то? Болит, да, аж скрючило чего-то? Съел чего-то не то, вот и скрючило. То есть ты поосторожнее, в рот что попало не бери. Ты ж правильный пацан. У нас тут все правильные. Неправильные дома сидят. А правильные вот тут поют как петухи. И в рот берут. Знаешь, что такое петухи? Можем объяснить. Александр Петрович, у нас эти орлы сидят еще? Вот. Значит, юноша, слушай. Если петь не начнешь, отправим тебя на ночь в предзак, там такие орлы сидят – один, значит, по сто семнадцатой идет, второй – вообще сто двадцать первая. Знаешь, что такое мужеложство? Есть шанс узнать. Хочешь?
Меня затрясло, я старался не плакать – хотя слезы текли сами. Не от страха. Не от боли уже. От обиды, облома и всеобщего предательства.
Весь мир меня предал. Друзья сунули в мордобой и убежали, выучка Витальтолича не помогла, доблесть на допросе губила по-черному, а милиция не берегла, а добивала.
Как тот котенок из «Юного литейщика», который в туалетное очко упал. Лежу теперь весь в говне, а дядьки вокруг брезгливо, с жалостью даже прикидывают, как утопить половчее.
– Ну, потек, – сказал капитан с удовольствием. – Ильин, то есть сэкономил я тебе вечерок, зови сержанта, наверное, набело записывать…
– Простите, мне сказали, капитан Хамадишин здесь… Артур? Ты чего на полу?
– Так, гражданин, куда без стука? Вышли отсюда немедленно! – скомандовал капитан, оборачиваясь к двери, в которой стояла знакомая фигура.
– Витальтолич! – каркнул я дерганым голосом – так, что горлу и вискам больно стало.
– Артур, все нормально уже, – сказал Витальтолич, медленно входя в кабинет. Он опять был причесанным и в темном костюме под серым пальто. – Все уже кончилось, сейчас домой пойдем. Садись на стул.
Я завозился, подтягивая к себе стул, а капитан устало спросил:
– В-вы куда без вызова-то, молодой человек?
– А я по вызову, к вам. Соловьев с чугунолитейного, я вам звонил насчет повестки.
– Слышь, тебе что сказали… – начал Ильин, угрожающе двинувшись к Витальтоличу, и я застыл, поняв, что лейтенант сейчас ляжет, может навсегда, потому что Витальтолич уронил рассеянный взгляд ему на квадрат локтей-колен, как учил делать перед атакой. Но капитан сказал:
– Ильин, отставить. Соловьев, вам же на завтра… А, то есть вы в командировку завтра, вы звонили. Ладно, выйдите на минутку, мы тут закончим.
– Виталий Анатольевич, – прошептал я, и он на миг сжал кулаки, потерпи, мол, а ментам сказал:
– Встречное предложение: переговорим в коридоре. Мальчик тут посидит, в себя придет.
– Я сказал… – начал капитан, но Витальтолич перебил:
– Или я могу «скорую» сюда вызвать, мальчику явно помощь нужна. Или не «скорую» могу, а Пал Никанорычу позвонить, он сказал, в любое время.
Капитан сделал приглашающий жест и сказал:
– Ильин, за мной. Пойдем-пойдем, молодой человек.
Лейтенант посмотрел на меня и сказал: «Артур, значит», но послушался. Они вышли, плотно прикрыв дверь. Я, подышав, вытер, как мог, слезы, уцепился за стул и встал. Ноги вроде держали.
Я постоял, прислушиваясь. Витальтолич что-то говорил в коридоре – негромко и равномерно, так, что доносились совсем отдельные слова, типа «райком», «партийный контроль» и «отец», конечно. Отцом пугает, как будто им можно кого-то напугать. Он сам всего боится, подумал я, огляделся и харкнул на лист с моими данными и, видимо, показаниями. Хорошо попал. Еще сморкнуться или поссать можно, но сил не было.
А вот они сейчас не испугаются отца, райкома и Витальтолича, дадут ему по шее и придут меня обратно утаптывать, а потом в камеру, к зэкам и пидарасам, внезапно сообразил я. Не. Не пойду.
Руки-ноги были ватными, поэтому я взялся за спинку стула, к счастью не приколоченного к полу, как в кино, и дольно прочного, не деревянного, а из стальных или там алюминиевых трубок, ножкой в глаз въехать – дырка будет.
Дверь распахнулась, я приподнял стул и с грохотком его выронил. Витальтолич вошел в кабинетик, обнял меня за плечо и сказал:
– Пошли.
Я визгливо выдохнул, вдохнул и на этом вдохе пошел: мимо распахнутой двери, мрачно смотревшего в сторону Ильина, ласково улыбавшегося Хамадишина, мимо скучных стен под жужжащими лампами, сержанта за мутным стеклом, двери – в шелестящий холод, темную свежесть и яркие огни под ногами.
Я выдохнул, вдохнул снова, сказал:
– Витальтолич.
И заревел.
Я ревел и бормотал про махаловку, про топорик, про Иванушкина, про Ильина, про то, как все лезут с палками и ножом на безоружного, а менты бьют лежачего и отбирают чужую тетрадку, которую мне надо отдавать, и какие все падлы, твари, гады. Витальтолич скупо что-то отвечал – не успокаивал, а коротко говорил: не все падлы, тетрадку я тебе свою отдам, палку надо отбирать, а от ножа бежать, с Иванушкиным и без нас разберутся, видимо, а Ильин – ну, сука, но дело на тебя не заведут, или как там называется, и родителям не сообщат, а насчет топорика – дебилы вы, могли и себе, и куче народу не руки-ноги перерубить, а жизнь всю на хрен, ну все-все, все кончилось, сейчас морду помоем, бадягой смажемся и домой. Скажешь, как бы на тренировку ходил, там помяли с непривычки, отоспишься – и завтра как сон дурной забудешь все.
Я благодарно кивал, потому что это и впрямь был вариант, про тренировку, но знал, что не забуду ничего, а Витальтолич велел подобрать уже сопли и говорил, что и хорошо, раз не забудешь, – помнить надо и думать башкой, Вафин, надо, сколько раз говорил.
Я подобрал сопли, вытер морду рукавом так, что чуть нос и веки не содрал, и огляделся. Мы уже удалились от здания УВД на полтора комплекса и подходили к рабочим общагам, где вроде бы и жил Витальтолич. Совсем стемнело, дождь вылился и утек в канализацию, осталось черное небо со звездами без луны и ветер вдоль пустого проспекта. Хорошо было, если подумать.
Я подумал, поежился, улыбнулся и сказал:
– Я убью его.
Голос вроде больше не дрожал, хоть и был тоньше нужного – особенно для таких слов.
– Лейтенанта? – спросил Витальтолич с иронией.
Я подумал и сказал:
– Не, лейтенант козел просто. Капитана. Он фашист.
Я уставился на Витальтолича, готовясь спорить и объяснять.
Но Витальтолич не спорил и не просил объяснений. Он просто смотрел на меня.
Потом сказал:
– Это ты всегда успеешь. Пошли морду мыть.
Назад: 7. Самый борзой
Дальше: Часть пятая Октябрь. Огнеупорное сопротивление