Книга: Город Брежнев
Назад: 1. Экспортный вариант
Дальше: 3. За костыли не отвечаю

2. Счастливый пельмень

Лариса не очень любила готовить, зато пельменные дни любила. Они были праздничными и совсем-совсем семейными.
В воскресенье Артурик просыпался к «Будильнику», который почему-то смотрел до сих пор, и даже Вадик над этим не насмехался. К тому времени Вадик уже нарезал мясо и свинину, Лариса чистила лук, вымешивала тесто, пока шел «Будильник», раскатывала его. На кухню с недовольным видом прибредал Артурик, собирал мясорубку и принимался крутить фарш. Лариса рюмкой вырезала кружки в тесте, Вадик начинал лепить пельмени, после каждого десятка заменяя Артурика у мясорубки, – а тот, соответственно, принимал отцову вахту лепильщика. Лепил он не так быстро, как отец, но и не так разлаписто. Раньше эти переменки растягивались почти на час, теперь Артурик заматерел и вертел рукоятку побыстрее Вадика, так что чавканье и хруст от случайных хрящей заглушали шум из форточки, бормотание радиоприемника и проникновенные мелодии вперемешку со строевыми песнями, долетавшими из зала, – сын вечно забывал выключить телевизор, по которому маршировала передача «Служу Советскому Союзу!».
Случались коротенькие перерывы из-за того, что жилы и сало забирали винт и нож мясорубки в глухой белесый кокон, – чем дальше, тем чаще случались: и нож тупел, хоть Вадик пытался его подтачивать, и мясо становилось все слоенее, а свинина все сальнее. Приходилось разбирать мясорубку, сдирать кокон и выковыривать серую слизь, копившуюся на стыках. Но в любом случае к началу программы «Здоровье» горка фарша в тазу прекращала расти и принималась стремительно сокращаться. Работа шла в три пары рук – правда, Лариса время от времени сбегала за порог кухни, чтобы послушать, как Белянчикова рассказывает про детский сколиоз или гастрит. Мужики «Здоровье» презирали и лепили пельмени, как комбайны из мультика: только успевай пересыпанные мукой подносы подставлять. На плите уже закипал бульон, первый поднос, едва наполнившись, опрастывался в кастрюлю. Вдогонку Вадик непременно бросал «счастливый» пельмень.
Раньше он делался как обычный, только в чайную ложку фарша Вадик дополнительно всовывал пол-ложки черного молотого перца – и больше всех радовался, когда «счастливый» попадался ему: мычал, распахнув рот, хохотал сквозь слезы и закидывал в пасть половники сметаны. Потом «счастливого» выловил Артурик – и минут пять ревел, распахнув рот с белым мякишем в черных крапинках. Эта картинка – горько рыдающий, смертельно обиженный сын с текущими глазами и носом, а ртом в черно-белую крапинку, как югославский пиджак, – до сих пор стояла у Ларисы перед глазами. И мучила до сих пор. Вафины перестали класть в «счастливый» пельмень перец – делали его цельномучным, с остатками теста вместо фарша. Перец или тесто еще ладно, Белоусы в «счастливый» пельмень вообще копейку кладут. Жаннка чуть зуб не сломала – и ничего, все равно денежку в фарш суют.
Честно говоря, «счастливца» всегда можно легко отличить. Тестяной пельмешек легче и совсем белый, перцовый, наоборот, темнее обычных, а копеечный тяжелее, поэтому лежит на дне кастрюли – и, соответственно, вынимается последним. У Вафиных «счастливый» упорно доставался Вадику – потому что ему это нравилось и «потому что я такой счастливый, а вы завидуйте».
Но к моменту раскладывания еды по тарелкам все всегда были такими голодными, что не вглядывались в ложки вообще. К тому же начиналась «Утренняя почта». Ведь стол выносился с кухни в зал, к дивану и напротив телевизора, Артурик расставлял тарелки, традиционно бормоча: «Ах как вкусно пахнет, наверно, Гитлера жарят», Лариса разливала по плошкам сметану, уксус и хреновину, Вадик торжественно выплывал с клокочущей под полотенцами кастрюлей – никак он не мог, конечно, нормально прихватку взять – и шумно, с брызгами, раскидывал пельмени по тарелкам. Над столом взметывалось облако лаврового пара, запаха уксуса и мясного аромата, оно стремительно расширялось, заставляя каждого замычать, схватить ложку и бездумно сунуть первый блестящий пельмень, вздутый и мгновенно высыхающий от внутреннего жара, в залитый слюной рот, раскусить его, охнув от раскаленного удара в нёбо, и все равно немедля разжевать, обжигаясь, давясь, отдыхиваясь, чтобы счастливо замычать и вслепую зашарить по столу в поисках уксуса или чего там ближе, потому что из телевизора уже льются позывные «Утренней почты».
В будни Лариса пельмени не любила. Пельмени в будни означали, что она не успела ничего приготовить, поэтому пришлось извлекать замороженные запасы из морозильника. Праздничная еда в непраздничном настроении неуместна и нехороша на вкус.
Готовить Лариса не очень любила, но успевала практически всегда, это была ее работа и где-то даже смысл жизни. От работы уклониться можно, а от смысла жизни уклоняться глупо и бессмысленно. Поэтому неурочные пельмени случались, лишь когда Вадик приводил незапланированных гостей и приходилось метать на стол все, что есть. И тут спасибо пельменям, конечно.
Вот поэтому Лариса особенно не любила их в будние дни.
Внезапные гости случались у Вадика в двух случаях: он тащил домой либо понравившегося ему собеседника, либо начальника, зачастую столичного-командировочного. Первый вариант был терпимым, хотя иногда Вадик попадал под обаяние никчемных трепачей, склонных к алкоголизму, а однажды привел невесть откуда аккуратного толстячка, оказавшегося невменяемым бабником. Вадик сам ему чуть морду не набил, выгнал взашей да еще Ларисе претензии предъявлял. Два дня потом не разговаривали. В конце концов, Лариса тоже не железная.
Визиты нужных людей были тем более терпимыми, изо всех сил, иногда последних. Без этого никак, объяснял потом Вадик почти с омерзением, а Лариса гладила его по редеющим кудрям и шла мыть посуду. Без этого никак, с этим как-нибудь, Вадику видней, Ларисе приготовить на пару лишних ртов, накрыть на стол и убрать не очень сложно. Хотя после работы, да еще в субботу, перед единственным выходным, это пришибает.
Вадик имел мало шансов в рабочее время завязать с понравившимся человеком разговор, который имело бы смысл продолжать за пределами производственной площадки. Значит, опять начальник. Но почему в субботу-то обязательно, пробормотала Лариса, вертя в руке пикающую телефонную трубку.
Значит, так надо. Надо опять переодеваться из домашнего в красивое и ставить пельмени. Больше ничего нет, даже колбасы с сыром: лето и сентябрь беспраздничные, так что на работе заказы не формируют, а в Москву Вадик с весны не выбирался. В холодильнике только простая честная снедь, съесть да забыть поскорее. Лариса успела нажарить котлет на вечер, но котлетами не потчуют, тем более если их ровно шесть штук. Завтра, значит, обедать ими будем, смысла устраивать пельменное воскресенье нет.
Ладно, наше дело встретить накрытым столом, а чем он там накрыт, с любовью ли и хорош ли накрывший производитель, дело шестнадцатое. Будем надеяться, у Вадика хватило ума не обещать гостю деликатесов, а ограничиться кратким сообщением о том, какая у него жена на все руки, да к тому же красавица и приветливая, хоть за полночь являйся. Ну являйся, пожалуйста, да жри пельмени, подумала Лариса с раздражением, тяжело встала, крикнула Артурику, чтобы оделся нормально, потому что папа гостей ведет, и пошла переодеваться сама.
Гостей на сей раз оказалось немного, всего один здоровенный лысоватый дядька с неожиданно мягким и смутно знакомым лицом.
– Вот, знакомься, это Петр Степанович, он раньше у нас работал, а теперь опять работать будет, – сказал Вадик с хохотком, повернулся к гостю и отрекомендовал уже серьезно: – А это моя благоверная, бесценная и любимая Лариса Юрьевна.
– Просто Лариса, – поправила Лариса смущенно, еще раз поздоровалась и приняла врученную гостем коробку конфет – небольшую, зато московских, «Птичье молоко».
Спасибо гость хоть руку целовать не полез. Все равно получилось не очень удобно: он поклонился, внимательно глядя на Ларису, и сказал несколько непонятных слов. Видимо, татарских, потому что Вадик засиял и быстро ответил. Лариса извинилась и убежала на кухню – бульон уже забурлил. Вадик с недовольным Артуриком нагрянули следом, быстренько составили все со стола на табуретки и на пол – Лариса даже шикнуть не успела – и уволокли стол в зал. Скатерть-то, подумала Лариса и решила, что обойдутся. Выдирая из морозильного отделения слипшиеся противни, она крикнула:
– Мужчины, вы сразу пельмени будете или чай сперва?
Мужчины негромко заговорили, Лариса напряглась, пытаясь разобрать хоть что-нибудь, а руки с хрустом отлепляли пельмешки от подноса и друг от друга, аккуратно закидывали в золотистое клокотание. По двадцать пять штук на каждого, итого сто, еще десяток резервный.
– Давай пельмени сразу! – скомандовал Вадик, и Лариса с ужасом сообразила, что не посмотрела, были ли на подносах «счастливые» пельмени. К тому же не запомнила, сколько таких они налепили в воскресенье.
Обычно обходились одним, но на сей раз фарш кончился быстрее теста, и Вадик, кажется, смастерил два или три счастливых образца, а раскусил чуть позже – сам, конечно, – только один. Придется накладывать повнимательнее, решила Лариса и успокоила себя: даже если гость «счастливого» словит, ничего страшного – не перечный вариант ведь. Выплюнет в крайнем случае.
Плеваться никто не стал. Вообще все было мило и приятно. Сперва.
Мужчины нахваливали стол, на котором, кроме пельмешек, были только хлеб, плошки с хреновиной и сметаной да неоткрытые конфеты. Хмурый Артурик, попытавшийся слинять в свою комнату, но насильно мобилизованный за общий стол, при виде конфет оживился и даже пару раз что-то произнес – от «Птичьего молока» он всегда терял волю и рассудок.
Уполовинив тарелку, Вадик внезапно положил ложку, задрал палец и сказал:
– О! Главное-то я забыл!
Вскочил и убежал на кухню, где принялся скрипеть и погромыхивать. Петр Степанович улыбнулся Ларисе, как сообщник, тоже положил ложку и с удовольствием принялся ждать.
Он понравился Ларисе. Умный, обходительный, сильный – хороший начальник. Правда, почему он начальник, Лариса еще не поняла – судя по разговору мужчин, Петр Степанович после запуска главного конвейера был откомандирован с КамАЗа на ГАЗ, успел поработать в Алжире и на ВАЗе, а теперь вернулся в техническую дирекцию замом. Но энергослужбы литейных производств не подчинялись техдирекции, они даже не входили в структуру управления главного энергетика, оставаясь самостоятельными штатными единицами генеральной дирекции в оперативном подчинении директоров заводов. Вадик объяснял это важностью его подразделения для самых больших в Европе электропечей чугунного и стального литья, а об УГЭ и техдирекции отзывался снисходительно. Видимо, что-то изменилось. Или могло измениться в ближайшее время.
Вадик вплыл в зал, торжественно, как знамя, неся перед собой здоровенного глиняного барана, сверкавшего зеленой глазурью под рано зажженной люстрой. Кувшин, подаренный азербайджанским представителем автозавода, Вадик очень любил и выносил только особенным гостям.
– О, како-ой сары-ык! – с послушным восторгом протянул Петр Степанович, пока Вадик, сияя, утверждал барана на столе.
– А что такое сарык? – нерешительно улыбнувшись, уточнила Лариса.
– Жар-птица! – рявкнул Вадик и оглушительно захохотал.
Артурик поморщился. Петр Степанович покивал и хотел что-то объяснить, но Вадик уже звякал стаканами, длинно рассказывая гостю про совершенно уникальную домашнюю наливку, считай вино, рецепт которой вычитан в журнале «Приусадебное хозяйство» и методом проб и ошибок усовершенствован так, что хоть на ВДНХ за медалями вези.
Лариса пить отказалась, соврав, что завтра рано вставать и куда-то там ехать. Наливка ей не нравилась – кислая и по-дурному шибает в голову. Но не для нее же делалась, так что пусть. Мужики любят, когда в голову шибает. Некоторые только ради этого и живут – а некоторые рождаются шибанутыми, чем и счастливы.
Шибануло обоим – на удивление быстро. Уже через полчаса мужчины, успевшие дважды сходить покурить, хлопали друг друга по спинам, расплескивали наливку и говорили все громче.
– Вазых! Вазых!
– Я!
– Вазых, – веско повторил Петр Степанович. – Это не мне, а тебе надо было на ВАЗе работать. С таким-то именем. Вазз-ыхх!
– Да мне бы хоть поездить, на ВАЗе-то, – подумав, сказал Вадик и оглушительно расхохотался.
Если бы он хохотал не так громко, шутка сошла бы за вполне удачную. Да и сошла, наверное. Это ведь только Лариса знала, что Вадик довольно нервно относится к обыгрыванию своего имени и что давно мечтает о нормальной машине, а не «об этом козле, который жжет мне нервы до лысины». В любом случае Лариса надеялась, что они копят на нормальную машину, а не просто жмутся и отказывают себе во всем без особых на то причин.
Петр Степанович шутку, кажется, совсем не понял. Вадик почему-то переключился на подробности приготовления хреновины – тоже, конечно, по уникальному и мастерски переосмысленному рецепту. Петр Степанович тупо кивал, чуть не окунаясь крупным носом в плошку с хреновиной, которой тряс перед ним Вадик, потом заворочался, медленно, как танковая башня в военном фильме, развернулся к Артурику и сказал:
– Артур. Артур, тебе сколько лет, Артур?
Артурик не услышал – он прожигал тоскливым взглядом коробку с конфетами. Вадик примерно таким же взглядом упирался в плошку с хреновиной – явно ждал возможности продолжить волнующее повествование.
– Четырнадцать, вот только исполнилось, – поспешно сказала Лариса.
И беззвучно добавила, повернувшись к Артурику: скоро чай будет.
Сын повеселел, а гость медленно произнес:
– О-го-го. Я думал, пятнадцать. Или шестнадцать. В кино для взрослых пускают уже, да, Артур, а? А?
Артурик пожал плечом и, похоже, собрался смыться, не дожидаясь конфет. Петр Степанович пресек попытку вопросом:
– Зан-нимаешься чем, а?
Артурик опять пожал плечом, увидел свирепый Ларисин взгляд и покорно сообщил:
– Вот, в радиокружок записался.
Петр Степанович громко захохотал, хлопая себя ладонью по колену. Звуки были как от небольшого барабана.
– Радиокружок! Вазых, он у тебя мол-лодец, а?
– Остряк-самоучка, – осторожно подтвердил Вадик, поднимая осоловелые глаза.
– Я имею в виду спорт, Артур. Ты, Артур, спортом занимаешься? Занимаешься же, я вижу, так-кие мыш-шцы, вот как-кие мыш-шцы.
Петр Степанович дотянулся и ухватил Артурика за плечо. Кажется, сильно и, наверное, больно. Артурик стрельнул глазами на отца и мать и застыл, сгорбившись на стуле.
– Надо, Арытур, заниматься, – назидательно сказал Петр Степанович с неожиданно прорезавшимся акцентом. – Особенно бокысом, Арытур. Или борьбой. Мой вот, Андрюшка, он дзюдо, а мне это дзюдо как-то сапси-им… Но! Не курит. Ты не кур-ришь? Нек-кур-ри. Из-занимайся… Тыз-занимался бокысом, Арытур? Нет? Давай ят-тя научу. Выставай.
– Петр Степанович, поздно уже, может… – поспешно начала Лариса, но Вадик показал ей злое лицо, а сыну назидательно сообщил:
– Давай-давай, Артур. Учиться никогда не поздно.
– У меня уроки, – сказал сын, не глядя на Петра Степановича, который собрался, восстал с дивана и теперь покачивался над Артуриком, как шарик над Пятачком.
– Воскресенье же завтра, – напомнила Лариса от отчаяния и тут же прикусила язык.
Артурик ожег ее взглядом исподлобья и нехотя встал.
– Вот, Арытур, смотри и учись, – велел Петр Степанович. – Кулаки сыжимаешь вот эсмотри как… Нет, ты эсмотри… О. Молодец. Прал-льна. Занимался, да? Нет? Ну, я научу, не ссы. Эту руку сюда, защищаешь подбдб… под-дбородок. Эту перед собой, и вот так – р-раз!
Он неожиданно резко ткнул Артурика в плечо. Лариса ойкнула, Вадик, сонно смотревший в стол, вздрогнул, зашевелил бровями и завозился на стуле. Артурик еле устоял на ногах и ровным голосом сказал:
– Здорово. Я понял, спасибо. Я тогда пойду…
– Эстоять! – скомандовал Петр Степанович, опять ловко и чересчур крепко ухватив Артурика за плечо. – Теперь эсмотри: защищаться надо…
– Вот так? – сказал Артурик на выдохе и с каким-то шлепком – и быстро шагнул назад, странно держа руки чуть ниже груди.
Петр Степанович смотрел на него изумленно. Не дыша.
Лариса чуть привстала со стула, пытаясь понять, что происходит, а Артурик сказал напряженным голосом:
– Мам, можно, я уроки пойду?..
– Да-да, конечно, сынок, иди, – торопливо разрешила Лариса, вскакивая, но Вадик усадил ее взглядом и неожиданно бодро сказал, поднимаясь и хватаясь за спинку стула, чтобы не улететь от чрезмерного движения в угол:
– А ведь у меня еще водочка была где-то, сейчас мы ее…
Водочка действительно была, бутылка «Посольской» с черной этикеткой, которую Вадик берег для особого случая. Сейчас, видимо, был особый случай. Правда, Лариса сомневалась, что Петр Степанович заметит и оценит оказанное ему внимание. Но Вадику, в конце концов, виднее.
Вадик, как бы между прочим задержавшись возле Петра Степановича, подхватил его под локоть и помог сделать шаг до дивана, вдумчиво посмотрел, отплыл к «стенке» и медленно открыл дверцу бара. На диван Петр Степанович опустился сам, необычно, как канат, который кольцами ложится на пол, и лишь тогда вздохнул – длинно и с присвистом.
Слава богу, подумала Лариса, поспешно отворачиваясь, и украдкой смахнула пот с лица. Было, оказывается, очень жарко.
Петр Степанович вздохнул еще раз, уже нормально, и сказал сипло, причем без малейшего акцента:
– Молодец парень.
Ой молодец, подумала Лариса с отчаянием и гордостью. Пришибу молодца такого.
– А вот и послы пожаловали! – объявил Вадик, со стуком водрузив бутылку на стол.
– Молодец, – упорно, словно убеждая себя, повторил Петр Степанович, сел прямо, черпанул ложкой в тарелке, сунул в рот пельмень и принялся сосредоточенно жевать. Поднял растерянные глаза и сообщил: – Мяса нет. И нет конфет.
Конфеты лежали на столе, а вопрос «На хрена нам этот дед?» был уже почти год как неактуален – во всяком случае, применительно к тому самому деду. Но Лариса поняла, что имеет в виду высокий и несчастный гость.
Она вздохнула и сказала:
– Ну, Петр Степанович, теперь счастливый будете.
Назад: 1. Экспортный вариант
Дальше: 3. За костыли не отвечаю