Книга: Город Брежнев
Назад: 9. А теперь дискотека
Дальше: 11. Все равно тебе водить

10. Сбор номер четыре

– Спину держим, колени не сгибаем, стоим, стоим, я сказал!
– Витальтолич, ну сколько…
– Стоять, Вафин, не ныть, сам напросился, правильно?
Правильно, сам напросился. Сборы эти были спортивными чисто для галочки. Пал Саныч просто нашел случай Витальтолича отправить подальше от Фанагорской на несколько дней, пока шум уляжется. «Да не будет как бы никакого шума», – сказал Витальтолич негромко, а Пал Саныч зло ответил: «Молчи уж, ирод, избиватель младенцев», а мы с Вованом и Серым почти хором завопили: «Каких младенцев, они быки здоровые ваще!» – а Пал Саныч еще злее сказал: «Хватит». Поэтому я не стал напоминать, что к приходу Пал Саныча с Валериком и еще половины лагеря амбалы уже сбежали и что раз милиция до сих пор не явилась сюда и не проехала мимо нас к обрыву, значит никто ее не вызвал. И местные не дебилы же милицию вызывать после того, как сами в пионерлагерь махаться приперлись, да еще с пистолетом. Сами и сядут.
Пал Саныч все равно решил перестраховаться. Оказывается, «Юный литейщик» пригласили поучаствовать в летней спартакиаде района среди внешкольных учреждений, и на неделе как раз начинались тренировочные сборы для вожатых и воспитанников. Туда Витальтоличу и велели ехать. Он пожал плечами и сказал: «Ладно». Подумал и добавил: «Тогда и Вафину тоже надо». Пал Саныч повесил голову, помолчал и велел нам выйти. В коридоре под мигающей лампочкой Вован с Серым стали говорить, как мне везет, и возмущаться тем, что везет только мне. Я хотел поржать над ними и объяснить, что я самый четкий, вот мне и прет, но меня затрясло, так что я просто молча улыбался и даже отпинываться не мог. Зачем нас в коридор выгоняли, я так и не понял: уже через пару минут Пал Саныч вышел и велел Вовану с Серым бежать в палату и спать до завтра, а завтра он с ними разберется. А мне он сказал, что разберется со мной после приезда, а пока я, как парень спортивный, должен отстаивать честь «Юного литейщика», если, конечно, не очень возражаю.
Я не возражал совершенно, а словами про отстаивание чести полдня доводил Витальтолича – это когда мы приехали в Темрюк и обнаружили, что спартакиада пройдет только в сентябре, причем среди воспитателей, то есть в основном довольно пожилых тетенек. Мы с Витальтоличем оказались не просто лишними, а лишними трижды – как не тетеньки, не местные и неспособные дождаться здесь сентября. Гнать нас из Темрюка не стали, – наоборот, пухлый дядька в обтягивающем светлом костюме дико извинялся за помощников, которые неправильно расставили акценты в телефонограмме, и предлагал просто отдохнуть.
Возвращаться было рано, а отдых в Темрюке представлялся отдельным анекдотом. Вот я и принялся доставать Витальтолича вздохами по поводу своей нетренированности и прочими намеками. Сам-то Витальтолич ни одной возможности потренироваться не упускал – даже в день отъезда, считай сразу после боя с амбалами, вскочил с рассветом и пробежку себе устроил. Я случайно засек: в очередной раз проснулся от дурного полусна, в котором освещенный луной амбал падал лицом в траву, сел на подоконник и увидел, что Витальтолич бежит как раз со стороны обрыва. Сам голый по пояс, а свернутые тельник и олимпийку в руке несет – разогрелся, значит, выложился всерьез, утро-то прохладное.
Лишь когда я напомнил об этом, Витальтолич перестал советовать расслабиться и принимать «сбор номер четыре», то есть спокойно загорать да купаться, пока взрослые не достают. Стыдно, видимо, стало. И мы начали заниматься. Три раза в день по полтора часа. Почти неделю.
На второй день я встать без воплей не мог, у меня, кажется, ни одной мышцы без шурупа внутри не осталось. Я вопил, мотал головой на Витальтоличево: «Ну что, наигрались?» – и ковылял на пробежку, а потом в спортзал.
Вечером он начал учить меня драться. По-настоящему.
– Полный контакт, понял?
Я кивнул, сердце колотилось.
– Бью не сдерживаясь.
Он размял пальцы и свернул кулак, красиво так, элегантно – так же элегантно, как вчера, когда таким вот скрученным кулаком доски ломал. Я был, конечно, толще досок, но не такой твердый – потом, меня ж необязательно насквозь пробивать.
Я подышал, напрягая и расслабляя мышцы.
– Готов? – спросил Витальтолич, дождался кивка и ударил меня по лбу. Ладонью, но все равно больно и обидно. Звонко.
Я отшатнулся и захлопал глазами, конечно сразу мокреющими.
– Дурак как бы? – свирепо спросил Витальтолич. – Я ж сказал: полный контакт, не сдерживаясь, бью.
– Так я ж сказал: готов! – почти крикнул я.
– К чему готов? К тому, что я тебе селезенку с диафрагмой порву?
Я неуверенно улыбнулся. Диафрагма – это что-то из фотодела, а селезенка – вообще из детских книжек, там ругались так: «Лопни моя селезенка».
– Вафин, я шучу с тобой как бы? – спросил Витальтолич тем самым голосом, страшным.
Я перестал улыбаться и воскликнул, кажется, плаксиво:
– А что я делать-то должен?
– Делать так, чтобы я не порвал.
– Драться, что ли?
– Поможет, думаешь? – спросил он с интересом. – Давай попробуем.
Я отбежал на метр.
– Во, теплее, – сказал Витальтолич.
– Так что, всегда сматываться надо? Да ну. Западло.
– А сдыхать не западло?
Я пожал плечом:
– Смотря за что.
– Во-первых, не обязательно бегать – можно убалтывать или, я не знаю…
– Гы, – сказал я, и Витальтолич опять хлопнул меня ладонью по лбу. Вернее, мазнул, я успел голову убрать.
– Вот, – сказал он удовлетворенно. – Или вот так.
– Вы же сами говорили, что я защищать должен. Защищать – или бегать и уклоняться вот так?
– А какая разница? Ты мужик, значит должен защищать. Себя и своих как бы: семью, родню, землю. Даже которую только что отвоевал. Друга.
– А если друг мудак и сам нарывается?
– Ну… Это надо друзей нормальных выбирать.
– Да как их выбирать? – удивился я. – По красоте, что ли, или по тому, что анекдоты прикольно рассказывает? Друг – это ж не самый умный или там самый красивый. Этот тот, за кого ты любому пасть порвешь. И он за тебя. А то, что он мудак и дебил, вопрос второй.
– Ну да, – сказал Витальтолич с сожалением. – Ты какой-то дикий идеалист, Вафин, но прав, наверное. А тогда скажи, с порванной селезенкой ты кого и как защитишь? Ты башкой не мотай, ты слушай. Я про во-первых сказал, теперь дальше. Во-вторых, жить не западло. Вот подыхать по глупости или из гордости, без разницы, – это да. Никогда не давай себя убить. Никому. Без предупреждения, с предупреждением – не волнует. Нет такой вещи, из-за которой ты это позволишь.
– А мамка? – спросил я.
– Ну, мамка, – повторил Витальтолич, запнувшись. – А мамке легче, что ли, будет, если ты как бы того? Бред.
– А Родина?
– Родина – мать, – сказал Витальтолич и, кажется, опять разозлился. – Упор лежа принять, пятьдесят отжиманий.
Я застонал и обвалился на пол.
И так почти неделю.
Мы пропустили три дискотеки, День Нептуна и «Зарницу», которую Пал Саныч все-таки решил провести – под общим руководством Валерика. Да и пофиг. Ясли это все по сравнению с нашими сборами.
Зато я с чистой совестью отказался рисовать стенгазету – она ж про «Зарницу», а откуда я знаю, что да как там было.
Зато Вован проспорил мне ножик на пять лезвий (говорил, что я пять сложенных вместе шиферин ребром ладони не разобью), а Серый – олимпийский рубль (говорил, что я ему «Речфлот» ногой с башки не сшибу).
И зато я успел на «Королевскую ночь». Только я не знал, что она королевская, это только девки знали. А мы всё продрыхли. Так жалко. Не потому, что девки вымазали нас зубной пастой, как площадку в школе юных инспекторов дорожного движения. А потому, что меня мазала лично Анжелка – сама сказала. И была она, сказала, в простыне на голое тело. Врала, наверное.
А может, и нет.
На прощальной дискотеке Анжелка сама меня пригласила на медляк, и мне было пофиг, что все смотрят, тем более что никто и не смотрел, а свет, кажется, сам погас.
Впервые в жизни мне хотелось остаться в лагере. Дико хотелось.
Потому что Анжелка осталась на третью смену.
И мое сердце осталось – или, не знаю, диафрагма, селезенка, еще какой-то кусок мяса, который выдрался из самой моей середки и без которого было пусто и тоскливо. Навсегда, наверно, осталось.
А я уехал.
Назад: 9. А теперь дискотека
Дальше: 11. Все равно тебе водить