Книга: Город Брежнев
Назад: 8. Кроем матом
Дальше: 10. Сбор номер четыре

9. А теперь дискотека

– Вы чего сидите? – заорал Серый, врываясь. – Айда балдеть, дискач начинается!
Удивил. Как будто между стенами не гуляло буханье из динамиков вперемежку с галдежом и гоготом. «Юный литейщик» выперся на площадь почти в полном составе, радуясь прогонным вспышкам прожекторов и цветомузыки. Серый был полностью готов к дискачу – кроссовки, джинсы и рубашка вместо обычных сланцев и шорт с футболкой. Даже кепку с надписью «Rechflot» по такому случаю снял, что и в столовой-то происходило лишь после второго вопля Игоревны. Еще и волосы прилизал. Голова у Серого стала маленькая, а облупленные уши – здоровенными. Понятно, что через полчаса вместо ушастого колобка снова возникнет домовенок с макаронной фабрики. Но пока Серый был импозантен, как герой утреннего киносеанса за десять копеек.
– Ага, – сказал Вован. – Ганс-пулеметчик новые диски достал.
Я отложил оставленную Иреком украинскую книжку, которую брал для маскировки, снова растопырился в полушпагат и принялся тянуться, покряхтывая.
От подъема до отбоя в палатах сидеть не разрешали, поэтому мы валялись в спортзале, который пустовал, но на ключ не закрывался. Формально я имел полное право делать растяжку, кувыркаться и набивать кулаки – ни Витальтолич, ни Игоревна, ни пионерская организация мне этого не запретили. Но могли запретить в любой момент. Поэтому я и устраивал конспирацию, как Ленин из анекдота, только наоборот: он говорил, что к любовнице идет, а сам к книжкам лез, а я книжкой свой личный физкультпривет прикрывал. Повторял по кругу, что на двух тренировках прошли плюс то, что помнил из прошлогодних тренировок по дзюдо.
Я полгода ходил, ездил точнее, в двадцать пятый комплекс, там спорткомплекс «Олимпийский», здоровый такой, с бассейном и кучей секций, в том числе дзюдо. Полгода бегал, кувыркался, боролся, внимательно слушал Петра Иваныча, тренера, который почему-то говорил с акцентом, похожим на татарский: «Между нога и нога быть не должен расстоянье» – это когда броску через бедро и подсечкам учил. Батек мне кимоно из Москвы привез, настоящее, без вафельных вставок, как у всех, – сперва говорил, что я опять брошу, как до того бросил футбол, легкую атлетику и акробатику с хоккеем, хотя это вранье на самом деле, на хоккей меня просто не взяли, до сих пор обидно: сказали, на коньках плохо стою, шайбу теряю и мелкий вообще. Я тогда правда мелкий был. А как разросся, решил, что фиг, к вам ни в жисть не пойду. Пошел на дзюдо, потому что каратэ везде позакрывали.
Зимой бросил. Ну как бросил – оно меня бросило, скорее. Точнее, я не смог правильно бросить. В общем, руку я сломал. Себе, что обидно. Что еще обиднее – как раз когда привык к нагрузкам, к едкой вони в зале и раздевалке, к стертым локтям, коленям и макушке, на которой приходилось вертеть разные мостики, и когда что-то получаться начало. Наверное, из-за этого и сломал. Так всегда бывает: пока ничего не получается, осторожничаешь и делаешь все по правилам, а едва научишься – жди беды. Потому что расслабился и королем выступил. Вот и лови в корону.
Это в конце января было. Мы закончили отрабатывать заднюю подсечку в парах, тут Петра Иваныча позвали куда-то, и он разрешил нам минуту побороться самостоятельно. И я попытался толстого Мишкана бросить через себя в кувырке, как Петр Иваныч показывал. Он, правда, не нам показывал, а старшакам, но я вроде хорошо рассмотрел и решил, что у меня получится, тем более что Мишкан такой подляны явно не ждал.
Только я сам не ждал, что Мишкан такой тяжелый и вязкий. Получилось хуже, чем с великом, который хочешь на заднее колесо на ходу поставить, а в итоге сам на задницу садишься и великом с размаху прикрываешься. Я дернул Мишкана за ворот, падая на спину и подсовывая колено к его поясу, но нога не подсунулась, левая рука сорвалась, и мы оба рухнули на маты, причем Мишкан не через меня, а на меня, пузом на выставленную руку. Ее пробило болью, как гвоздем, кисть сыграла ногтями к локтю и повисла. Я отполз, держа руку на весу и молча отпинываясь от Мишкана, который рвался развивать успех, посидел немного, усыпляя боль и не разбирая вопросов Мишкана и других пацанов, потом встал, неловко отмахнулся от помощи и убрел в раздевалку. Мишкан, бормоча слова извинения и сочувствия, прибрел следом, пытался рассмотреть руку, пособить с переодеванием, предлагал вызвать «скорую» или проводить до дому и вообще выглядел виноватым и несчастным. Я сказал, что все нормально, и, чтобы он не дергался, оделся сам, хотя сунуть руку в рукав и застегнуться было совсем непросто, и в темпе, пока не вернулся Петр Иваныч, уковылял на улицу. Попадаться ему на глаза было стыдно, к тому же не хотелось подводить: тренеры, учителя и вожатые отвечают за травмы воспитанников, за перелом могут уволить или даже посадить, всем известно.
До дома я еле добрался – скользко и все тротуары в раскатанных ледяных дорожках. Разок чуть под автобус не сыграл, разок взрыднул от боли, пульсировавшей в руке, а потом еще и в плече и груди, так что пришлось громко засмеяться, чтобы рев подавить, – на меня даже шедшая мимо тетка оглянулась. Но не упал, только взмок весь, да без ног на пару дней остался: ради устойчивости шел циркулем, как обкакавшийся детсадовец, бедра с икрами потом болели даже больше, чем рука. Лежал два дня гипсом вверх – в травмпункте, куда батек на машине отвез, нашли перелом лучевой и трещину лучезапястной, без смещения. Я соврал, что руку сломал уже после тренировки, по пути домой. Вроде поверили.
Я не исключал, что с осени опять запишусь на дзюдо, хотя после Витальтолича сложно всерьез воспринимать «между нога и нога». Пока же я просто украдкой тянулся и отжимался, а Вован уныло рассказывал древние анекдоты про «раз так, встретились русский, грузин и армян» – и снова переходил на то, какой он несчастный, толстый и некрасивый.
Вован опять влюбился. На сей раз в такую Лильку из второго отряда. Она была даже симпотней обеих Ленок, и, в общем-то, хорошо, что Вовка решил несколько расширить взгляд на мир. Только выглядела Лилька совсем как взрослая, мы ее сперва с вожатыми путали – с Мариной Михайловной, например, они как сестры были: каждая рослая, веселая, с титьками, длиннющими ногами под мини-юбкой и падающим на лицо крылом светлых волос. Лилька так убирала это крыло с левого глаза, что даже я приседал. А Вован просто уходил, падал в траву и корчился от неизбывности. И на дискотеку ему ходу не было. Зачем – смотреть, как старшаки будут с Лилькой танцевать и обжиматься на медляке, а она будет смеяться, запрокидывая голову? На прошлом дискаче так было, Вован меня после этого достал сухими рыданиями. Пусть лучше здесь анекдотами мучает, не сковыривая болячку.
Сам я дискотеки не любил. Музыка громкая и дурацкая, танцы и того хуже, а медляки – ну какой в них смысл? Пообжиматься интересно, конечно, – но не у всех ведь на глазах, тем более у вожатых с воспитателями. А если мне, допустим, какая-то девчонка нравится, то при всем народе выставляться – тупизм и стыдобень. А вот эти «по многочисленным просьбам зрителей выключаем свет на две минуты» – вообще дебилизм, хоть всем и нравится. Особенно если свет врубают не через две минуты, а секунд через сорок, когда все только разгорячились и ушли в процесс ощупывания чего под руку попало и зарывания носом куда получится, – все дергаются, судорожно отлипают друг от друга и поспешно озираются по сторонам, чтобы увидеть, а как выглядят соседи. Они, понятно, так же и выглядят. А свет всегда раньше времени врубают. Как будто мы им кролики – подопытные, в смысле. Да и в любом смысле, в общем-то. Я если решу клоуном работать, в цирк попрошусь, а если подопытным кроликом – в НИИ какой-нибудь. Добровольно и бесплатно в этой роли выступать не прикольно ни разу. Тем более под одну и ту же музыку.
– Прям, найдут тебе новые, – справедливо отметил Вован. – «Бони М», «Чингисхан», «Оттаван», «Кара-кара-кум» этот долбаный, медляки под «Спейс» – ну, может, Петрович еще «Час пик» врубит.
– А тебе прям «Дип Папл» подавай, – сказал я, и Вован радостно закивал, страстно шепча: «И „Пинк Флойд“! И „Киссов“!»
– Маде ин не наша, маде ин параша, – отметил Серый и тут же предположил: – А вдруг ему Ротару из дому прислали.
Мы поржали. Я хотел напомнить противнику параши, как он стонал, что никогда не увидит маде-ин-парашный фантастический фильм «Ангар восемнадцать», на который так и не успел сходить, а все успели, а больше его не покажут, ну и так далее, но не стал. Сам ведь стонал в ответ по поводу такого же фильма «Козерог-один».
– «Чингисхан», кстати, запретить должны, – авторитетно заявил Вован, – это ж антисоветская группа.
Серый взвился, а я сказал:
– Ну да, ну да.
– Чего ну да. Ты знаешь, про что они в «Москау» поют?
– «Вспомни сорок первый год, он к тебе еще придет»? Кто не знает. Только чего ж под «Москау» на открытии Олимпиады танцевали?
– Кто танцевал? – ехидно поинтересовался Вован. – Брежнев?
– Кто надо, – туманно ответил я.
Кто на самом деле танцевал-то и когда? Раньше я над этим вопросом не задумывался – просто повторял аргумент, подслушанный от восьмиклассников. Кто угодно мог танцевать. Во время Олимпиады я для разнообразия был не в пионерлагере, а в деревне у батьковой родни. Телевизор у родни был военных примерно времен и показывал только про войну. Я серьезно: как раз что-то про партизан шло, «Фронт за линией фронта», что ли, – и вот в этот вечер телик включался и позволял что-то увидеть сквозь геометрические белые линии. А потом сразу уставал, и по обеим программам демонстрировал только серые тени, издававшие туалетные звуки. В общем, я всего одну олимпийскую трансляцию посмотрел – напросился к соседям футбол позырить. И кто там на Олимпиаде танцевал под «Чингисхана», не видел. Наши и гэдээровские футболисты точно не танцевали, хотя «Москау» с народным вариантом перевода вполне подходила: наши как раз ГДР продули. Рёва мне хватило до самого закрытия, я даже вслед улетающему Мишке не порыдал. Но раз восьмиклассники говорили, что кто-то танцевал, наверное, что-то видели. Чего ради им врать-то?
– У тебя все антисоветские, – сказал я Вовану. – Высоцкий у тебя антисоветский, «Примус» у тебя антисоветский, «Динамик» у тебя антисоветский. А кто советский-то? Леонтьев с Ротару, что ли?
– Лещенко, – серьезно ответил Вован.
– Антонов, – добавил Серый. – Он патриотические песни поет.
– И народ сейчас будет под «Крышу дома своего» фигачить, что ли? – изумился я.
– Айда посмотрим.
Серый – он упорный.
– Ну пошли, – сказал я с деланой неохотой.
Надоело мне заниматься. Шпагат не получался, нога выше головы не задиралась, стертая кожа на кулаках ныла, подобранные ветки от удара не ломались, а гнулись. Разок можно и на придурков танцующих посмотреть. Поржем хоть. А если Анжелка там будет – ну… Тоже поржем.
– Переодеваться не будете? – удивился Серый.
Мы с Вованом оглядели себя и друг друга и тоже удивились, почти хором:
– А на фига?
– Бичи вы и есть бичи, – снисходительно сказал Серый. – Айда скорей, начинается.
На площади уже грохотали «Бони М» и полыхала цветомузыка, склепанная Петровичем из прожектора, нескольких настольных ламп и вымазанных гуашью стекол. Народ прыгал и дергался, скучившись в несколько неправильных кругов, замысловато огибавших друг друга, – у салажат девчонки плясали отдельно от пацанов, старшие кучились.
Лилька была царица, конечно, в окружении преимущественно придворных да шутов. Она даже подергивалась величественно, а остальные – уж как получалось. Одни пытались быть поближе, другие, в основном девки, наоборот, всячески показывали, что им до Лильки дела нет и вообще они цветомузыкой любуются, но выглядели все одинаково.
Третий отряд, как всегда, выпендрился, расслоившись на три круга – бабский, пацанский и смешанный. Круги старательно игнорировали друг друга, даже сшибаясь. Нормально, через полчаса сольются, если успеют: круги обычно жили до первого медляка, а потом начиналось броуновское движение под нестрогим присмотром вожатых. Анжелка сдержанно приплясывала в бабском круге, не глядя по сторонам. Я сперва этому обрадовался – меня не заметит. Потом обиделся и решил, что и фиг с нею и со всеми, я тут чисто позырить и поржать.
У входа в аллейку, подальше от колонок, невнимательно наблюдали, болтали да посмеивались вожатые. Марина Михайловна в длинном белом платье висела у Витальтолича на руке и пыталась кричать ему в ухо сквозь хохот взахлеб. Витальтолич рассеянно улыбался и кивал. Я с некоторым удовлетворением отметил, что он тоже не переоделся к дискотеке: как всегда, в шортах, футболке и кроссовках – ну и в пионерском галстуке, понятно, Витальтолич его даже на пляже не снимал. Похоже, Марина Михайловна ему про одежду как раз и говорила: подергала сперва за шорты – Витальтолич, кажется, напрягся, – потом за кончик галстука – тут уже напрягся я, потому что нельзя галстук дергать, это же не звоночек над дверью Совы и не одежда даже. Витальтолич опять что-то объяснил, а Марина Михайловна припала к нему и зашептала на ухо. Вряд ли он что-то слышал, понятно, – но еще понятней, что слышать там особо было нечего, там чувствовать надо – она всем телом припала. Мне стало неудобно. Вожатые же, разве можно так при детях.
Вован с Серым, похоже, считали, что можно и нужно, судя по тому, что одновременно ткнули меня в бока и что-то восторженно заорали вполголоса.
Ладно хоть Валерик не видит. Хотя им давно уже пофиг это. С другой стороны – дискач, тут многое разрешено.
Но Витальтолич все же не такой. Он отлип от Марины Михайловны, улыбаясь совсем смущенно, задрал ладони, будто сдавался, и пошел к главному входу. Вернее, попытался пойти – Петрович как раз врубил «Ночной полет на Венеру», все взвыли и запрыгали, как на батуте, так что Витальтолича сперва чуть не сшибли салажата из шестого отряда, потом стали хватать за руки кобылы из первого, – он поспешно дал задний ход и состроил несколько жалобных гримас Марине Михайловне. Она хохотала и показывала: иди, мол, иди. Витальтолич тоже засмеялся и скрылся в аллейке. В обход здания к черному ходу пошел.
Вован приобнял нас, сдвигая головы, и проорал:
– У Толича настроение хорошее сейчас, точняк?
– Приподнятое! – крикнул Серый, показывая, как именно оно приподнято, и заржал.
Я стукнул Серого в плечо, он ответил, Вован продолжил орать:
– Айда его про «Зарницу» спросим, пока добрый!
– А чего спрашивать? – удивился я. – Он же сказал – на фиг, на фиг.
– Ну, может, передумает. Спросим?
– Ну спроси.
Вован высокомерно оглядел нас и пошел к аллейке. Взгляд Серого заметался между его спиной и дискачом.
– Ты ж балдеть хотел, – напомнил я.
Серый пожал плечами и пошел за Вованом. Я продолжал разглядывать дискач с целью поржать, но быстро сменил цель: от круга салажат отщепилась тощая фигура, яростно мне замахала и двинулась в мою сторону, взрывая толпу. Ренатик. Будет разговаривать разговоры, а потом потащит к своим. Хвастаться большим сильным другом. Нафиг-нафиг.
Я сунул руки в карманы и потопал к аллейке. Гонение и унижение Вована разгневанным Витальтоличем – куда более познавательное зрелище, чем любая дискотека, тем более в салажьей рамочке.
Зрелище случилось, но другое – куда более познавательное. Вован нагнал Витальтолича возле душевых, мы, стало быть, тоже. Музыка здесь звучала громко, но не оглушительно, так что мы не слышали, о чем они говорят, – видели только, что разговор мирный. Витальтолич пару раз пожал плечами, покрутил головой и постучал пальцем по часам, а Вован все излагал – горячо так. Тут Витальтолич заметил нас, предупредительно застывших в стороне, и махнул рукой, чтобы подошли.
– Пацаны, спасите, а, – жалобно попросил он. – Гузенко меня живым не отпустит, а меня, между прочим, люди ждут.
– Люди и Марини, – высказался Серый в пространство и тут же ойкнул, ухватившись за голову, – щелбан от Витальтолича, как всегда, прилетел незамеченный невооруженным глазом.
– Витальтолич, а может, все-таки получится с «Зарницей»? – спросил упорный Вован. – Мы все сами сделаем, и погоны пришьем, и план придумаем, надо просто…
– Вовик, не гони, а? – сказал Витальтолич. – Я же сказал, что подумаю? Как бы вот. Так, Вафин, за мной встань и не высовывайся.
– Чего это? – возмутился я.
Витальтолич сам шагнул так, чтобы я оказался за его спиной, и громко спросил:
– Кого-то потеряли, молодые люди?
Со стороны станицы к душевым медленно приближались несколько амбалов. Разглядеть их я не мог – темно и спина Витальтолича мешает, – а когда попробовал высунуться, Серый навалился сбоку и задвинул обратно. А Вован с другой стороны меня подпер. Сдурели, что ли, обалдело подумал я и хотел уже громко это спросить, – и тут местные медленно прошли под пятном света от редкого здесь фонаря, и у меня заныл нос и зачесалась поджившая губа. За спинами амбалов стоял чувак, с которым я вот здесь вот и махался несколько дней назад.
Местные подошли почти вплотную, только на них падал последний слой света, а на нас нет. Их было трое, а чувака на таком фоне можно было и не считать. Передний амбал с прической, как у солиста «Землян», сказал:
– Нам Валерия Николаевича надо, вожатого.
– Я за него, – сообщил Витальтолич.
– Бздит он, это другой, – пробормотал чувак негромко, но мы услышали. Голова у чувака была разноцветной от сходящих фингалов, и держал он ее неестественно прямо, я аж порадовался.
– Он тебя бил? – спросил амбал, не оборачиваясь.
Глаза у чувака забегали, он неуверенно сказал:
– Шо я, всех помнить должен? Они там толпой налетели.
Витальтолич ласково сказал:
– Мальчики, тут вам как бы нельзя, лагерь, все такое. Валите домой.
– Отойдем? – предложил амбал, кивнув в сторону парка.
Они, наверное, думали, что Витальтолич с такой толпой в темноту не пойдет. Я и сам так думал. Он же не самоубийца, в конце концов.
– Да базару нет, – легко согласился Витальтолич: – Пацаны, здесь стойте, я быстро.
– Может, за Пал Санычем? – предложил Серый, который, вообще-то, Пал Саныча боялся больше, чем медуз, а медуз он боялся на весь Темрюкский район.
– Здесь стойте, я сказал! – скомандовал Витальтолич незнакомым голосом. Нет, знакомым – он так пару фраз Игоревне бросил.
Я поежился, а Витальтолич пошел в парк – в темпе, так что амбалы с чуваком поспешили за ним, не оглядываясь. Они нечаянно – вряд ли специально – попали в ритм первой композиции с пластинки «Спейса», которую традиционно врубил Петрович, и это было немножко смешно и довольно жутко.
Серый с Вованом, которые продолжали прикрывать меня от местных, раздвинулись и со вздохом переглянулись.
– Побежали? – спросил Серый нервно.
– За Пал Санычем? – уточнил Вован.
– Да за всеми, блин! Валерика надо, Петровича, вообще всех сюда, и первый отряд – эти вон качки какие.
– Так Витальтолич не велел…
– Да пофиг, эти фюрера его отмудохают сейчас или убьют нахер.
– Витальтолича-то? – усомнился Вован, и я не выдержал:
– Блин, да беги уже!
– Я быстрее, – сказал Серый.
Вован неохотно кивнул, я тоже. Серый отступил на пару шагов, тоже кивнул и вчесал на звуки космоса.
– Здесь стоим? – нетерпеливо спросил Вован, перебирая ногами, как будто пытался Серому помочь.
Я кивнул в сторону парка:
– Туда пошли.
– Так Витальтолич же велел, – начал Вован и утух. И тут же воспрял: – А что мы сделаем?
Я подумал, сбегал в душ и выдернул из двери кривую железяку, которая служила задвижкой. Примерился, зажал ее в кулаке и пару раз стукнул невидимку. Кастет не кастет, но удар железяка утяжеляла и проткнуть могла, если что.
– Одна только? – деловито спросил Вован.
– В бабском возьми.
Он грохотал бесконечно долго, как будто всю дверь из петель выворачивал, так что я чуть не рванул в парк один. Вован выскочил страшно гордый, будто всех уже победил, и бежал рядом со мной, чуть ли не сияя, но когда мы вбежали в парк и остановились, озираясь, спросил:
– А если у них нож?
И тут грохнул выстрел.
В лагере его, наверное, никто не услышал – там как раз «Спейс» финально взрывался, – в станице тоже, скорее всего, списали на элемент музыкального оформления. А мы чуть на месте не сдохли.
– Это пистолет, что ли? – испуганно спросил Вован.
Я переглотнул и сказал:
– Побежали!
И мы рванули в сторону выстрела, и тут в той же стороне кто-то заверещал в одну ноту:
– Айяйпустисукабольнопустии!
И Витальтолич тем же полузнакомым голосом спросил:
– Ты, падла, к детям со стволом приперся? В своей стране, к нашим как бы детям, со стволом, сука?!
– Не надо! – отчаянно крикнул амбал, закрываясь руками; мы уже пробежали парк насквозь и выскочили на пригорок, за которым был откос и море.
Амбал, что вел переговоры с самого начала, сидел на траве, неудобно съежившись, водил руками над головой и все тише бормотал: «Не надо». Еще два амбала лежали рядышком лицами вниз, один неподвижно, другой слегка елозил левой рукой и ногой. Чувак скорчился чуть дальше, сухо рыдая в колени. Витальтолич стоял над амбалом, держа в опущенной руке пистолет с тонким стволом – «вальтер», кажется, у меня дома чугунная модель такого, их в экспериментальном цеху литейки папаши для своих пацанов отливали – ну и мне обломилось, конечно. Играть таким «вальтером» было непросто: в карман сунешь – штаны спадывают, ну и зубы можно кому-то выбить запросто. У Витальтолича в руке была, похоже, не модель – легкая и опасная не только для зубов.
– Ты, тварь душманская, сейчас здесь… – начал Витальтолич, и я, не понимая зачем, крикнул:
– Витальтолич, сзади!
Сзади ничего опасного не было, просто амбал, который елозил, сумел приподняться. Витальтолич очень быстро ударил его с разворота пистолетом как кулаком, словно штык в землю сунул и вынул, раз-два. Амбал рухнул, и теперь ничком валялись двое. Витальтолич, не глянув на нас, переложил пистолет в левую руку, потряс правой кистью, разминая, снова вложил в нее пистолет и повернулся к сидящему амбалу.
Я замер, а Вован прошептал:
– Витальтолич.
И еще что-то.
Витальтолич оглянулся и долго смотрел на нас. Я похолодел, потому что в кино в такой момент, когда герой отвлекался на друзей, его обычно и убивали. Но Витальтолича никто не убил. И он никого не убил. Он повернулся к амбалу и сказал уже обычным голосом:
– С игрушкой своей попрощайся.
Сделал пару шагов к откосу и споткнулся. Я вскрикнул, решив, что Витальтолич сейчас с обрыва сыграет. Но он лишь присел, ругнувшись, поднялся, сделал еще шаг и с размаху махнул рукой в сторону притихшего моря. Через пару секунд море плеснуло. Витальтолич вернулся к амбалу и сказал, отряхивая колени:
– Запомни и всем скажи: кого рядом с лагерем увижу – кончу. Мне как бы похер разница, понял?
Амбал кивнул.
– Молодец, – похвалил его Витальтолич и коротко пнул коленом в лицо.
Амбал молча рухнул к товарищам, мы с Вованом со свистом втянули воздух, чувак, наоборот, замер.
– Зубы острые, – недовольно сказал Витальтолич, разглядывая колено. – Он их чистит, надеюсь?
Повернулся к чуваку и спросил:
– До дома дойдешь или проводить?
Чувак спрятал пол-лица между колен. Ужас в его глазах был различим даже издалека и в полутьме. Витальтолич добродушно объяснил, опять как будто пародируя местный говор, чуть гэкая и смягчая некоторые слова:
– Братец твой через полчасика очнется, друзья его тоже. Недельку похромають, потом как бы новенькие стануть. До сентября в лагерь сунешься – тебе ногу сломаю, а братца кончу. Не забудь и своим передай, договорились? Вот и хорошо. Пошли, пацаны.
Назад: 8. Кроем матом
Дальше: 10. Сбор номер четыре