Книга: Пассажирка
Назад: 21
Дальше: Благодарности

22

В первую минуту после того, как Этта исчезла, растворившись в миллионе частичек сверкающей пыли, тело Николаса, казалось, лишилось последней капли крови.
Дышать было невозможно.
Двигаться тоже.
Возможно… если только посидеть еще немного, настанет мгновение… и Этта…
Его кожа все еще оставалась теплой там, где прикасалась к ее коже, даже когда кровь на рубашке остыла. Он чувствовал ее губы на своих губах, словно они по-прежнему их касались. От дрожащего жара, напитавшего воздух, казалось, сжалась кожа, облепив кости, сдавив грудь… а она…
Она пропала…
Единственная ясная мысль, которую его разум мог выскрести из потока бессмыслицы.
Она пропала.
Исчезла, полностью, словно провалилась в ничто, словно…
Господи, нет… Господи, пожалуйста, нет…
Николас сполз по штукатурке, не в силах удержаться на ногах – позвоночник словно превратился в воду. Какая-то его часть осознавала, что он дрожит, когда его плечо столкнулось с камнем. Он задохнулся от песка, грязи и неверия. Звук, вырвавшийся из этой темной полуразрушенной гробницы, был надрывным, яростным и нечеловеческим.
Умерла. Он зажмурился, пальцы крепко сжались в кулаки за спиной. Она умерла.
София забрала астролябию, а потом…
Этта умерла.
Она была… Святой Боже, все произошло так же, как с Джулианом: от того же света, что, вырвавшись изнутри, разбил ее на куски, до раскатисто грохочущего выплеска энергии, который он почувствовал, когда проход в Дамаске рухнул из-за ее смерти…
Николас завыл. Он позволил ярости переполнить его, пока сам не почувствовал себя разбитым на мелкие кусочки. Солнечный свет полз по полу, отмечая каждый прошедший час, и он ничего не мог сделать, кроме как наблюдать за ним и думать о кончиках ее волос, выпачканных в крови; призрачной коже, когда смерть украла ее.
Перестав чувствовать себя замороженным, Николас принялся избавляться от узла, оставшегося на запястьях. Рану на боку тянуло, плечо болело, а сознание все переносило его обратно, против желания, возвращая в то мгновение. Она наморщила лоб, словно услышала что-то, чего он не услышал. И была боль – он увидел, как она пробежала по ее лицу, почувствовал по тому, как ее пальцы внезапно впились в его запястья, словно она пыталась привязать себя к нему. Ее глаза закатились, она вся обмякла…
Знала ли она?
Она знала, что происходит?
Шелк ослабел под напором его большого пальца, скользнул по его коже, спадая. Мышцы протестующе заныли, когда он толкнул себя вверх, снова прислоняясь спиной к стене. Он упорно избегал смотреть на кровь, расползшуюся по древним камням.
Николас отупело глядел в окно на садящееся солнце; пропитываясь ненавистью, закаляя себя ею, и вдруг подскочил, охваченный яростью, схватил с пола кусок штукатурки, отвел руку назад, чтобы размозжить его о камень, – и тут заметил что-то в нескольких футах перед собой.
Сережка.
Он поднял ее, прежде чем ее успела омыть кровь, и сильно сжал, чувствуя форму жемчужины, укол впившейся в ладонь застежки – и снова пытаясь найти Этту в себе, закрепить в памяти ее лицо в день первой встречи на «Ретивом».
Все напрасно. Все это, вообще все напрасно.
Что его так потрясло? Как он вообще мог ожидать, что жизнь, отвергавшая его буквально на каждом шагу, дарует ему нечто желанное? Да еще прямо тогда, когда он наконец-то решил, что риск стоит награды, – выбрал одну дорогу вместо другой: был готов пойти с нею. Он бы последовал за нею куда угодно.
И он убил ее. Его выстрел не попал в стража – Терна, стоящего перед ним, – и прошел через ее хрупкое тело.
Он позволил ей изменить его планы; начал перестраивать свое будущее, чтобы открыть себя для возможности найти свободу другого сорта. Она забрала все это с собой, и это он, никто иной, украл ее у этого мира. Заглушил ее талант, очарование и непреклонное бесстрашное сердце.
Это. Все это, вообще все, ради этого; холодное, бесчувственное прикосновение смерти, разочарования и горя. Николас даже позавидовал себе прошлому: юноше, за пределами колючего клубка времени. Тому, кто еще не был втоптан в пыль.
Николас встал, перед глазами заплясали колечки света и цвета. Череп казался таким легким, что мог бы отчалить от тела и уплыть в ночь. Это плохо, что ему хотелось чего-то подобного? Чего угодно, лишь бы избежать этого… этого…
Николас ощупью спускался по лестнице, медленно и размеренно шагая в душной темноте, пока не вышел наружу. Как он и думал, его лошадь пропала вместе с запасами еды и воды.
Ярость снова сменила оцепенение, наполняя его тело таким неистовством, что он не узнавал сам себя. София не стреляла, но часть вины лежала на ней. Втроем они бы могли справиться с двумя Тернами, но она отвернулась от них с Эттой в самый ответственный момент. Он убьет свою родственницу, женщина она или нет. Когда придет время и он ее найдет, он вызовет ее на дуэль и убьет. Будучи моряком, Николас умел охотиться. Он не остановится, пока не найдет Софию.
Юноша сидел у входа, опираясь плечом на камень, вдыхая ночной воздух, сухой и жесткий, как и накануне вечером, когда они с Хасаном разбили лагерь.
Господи! Ему предстоит объяснить все Хасану: тот пойдет искать их – Николаса, – когда они не встретятся на дороге.
Он закрыл глаза. Потрескавшиеся губы начали кровоточить, когда он еще раз успокаивающе вдохнул.
Ничего не оставалось, кроме как ждать Хасана, чтобы попытаться спасти мать, если он не смог спасти дочь. Беспомощный гнев расползался в нем, словно клякса по бумаге, пока не поглотил и Роуз. Это она в первую очередь должна была защитить Этту. Выполни она свой долг, и Этта сейчас играла бы свой дебют, была бы в безопасности, за сотни лет от этой душной изнурительной пустыни.
Над юношей висела полная и яркая луна, но он закрыл глаза, не в силах снова разлепить их. Сон подкрался к нему быстро, тихо, наградив замешательством, когда он проснулся при первом прикосновении солнечных лучей.
Тогда он, конечно, вспомнил, где находился, и снова почувствовал пустоту внутри. Он не мог ни двигаться, ни думать, и даже не пытался. Наблюдая за игрой света на занесенных песком гробницах, он чувствовал себя таким деревянным и медленным, словно сам выполз из одной из них.
Поздним утром на верблюдах подъехала небольшая семья. Их присутствие казалось настолько неожиданным, что Николас сомневался, не мираж ли это, пока едущий впереди глава рода его не окликнул. Николас не поднимал головы, его руки болтались между коленей, непонятные слова словно бы скатывались с него. После короткого разговора с отцом сын соскользнул с верблюда и поднес Николасу немного сушеного мяса и воды.
Николас благодарно кивнул в ответ, потрясенный их добротой. Отец приветственно поднял руку и позвал мальчика обратно.
Не испытывая ни голода, ни жажды, он все равно поел и попил, не удивившись, что это нисколько не заполнило его внутреннюю пустоту. В последующие бесконечные часы ему пришло в голову, что он неверно оценивал поведение Холла после смерти Анны. Бесконечные ночи, когда он напивался и безрадостно веселился, не притупляли его чувств и даже не заглушали боли, но были всего лишь тщетными попытками заполнить грызущую внутреннюю пустоту, пожирающую все, до последнего чувства.
Спина затекла от того, что он не менял позу, заставляя его наконец-то потянуться, чтобы ослабить боль в суставах.
«Я никогда не услышу, как она играет», – подумал он, с усилием прижимая руку к груди, пытаясь выдавить то, что медленно сжимало его сердце.
Или… услышит? Если найдет астролябию… От одной этой мысли под кожей словно бы всколыхнулся целый рой пчел. Так или иначе, он мог бы вернуться… или, скорее, отправиться вперед. Мог ли он убедить Этту остерегаться Софию и не заходить в проход?
Он сказал ей, что не мог спасти Элис, но будь он проклят, если не понял, почему она отказывалась в это верить. Должно быть, Этта действительно всем сердцем хотела спасти женщину.
Она бы хотела, чтобы ты просто уничтожил астролябию.
Возможно ли провернуть подобное? Если он удержит Этту от первого путешествия, то уже никогда не сможет найти астролябию. Исправит ли это все, оставит ли их там, где они начали? Или времени уже случалось разыгрывать с ними эту историю: бесконечный, самосбывающийся цикл страданий?
И не превратится ли он тогда в Сайруса Айронвуда?
Как бы старик это провернул – изменил прошлое, но дал Этте найти вещь, которая бы позволила ему следовать выбранным курсом? Что он упустил – какую часть этой головоломки?
Он снова устроился на ночь, обхватив руками саднящий бок. Николасу следовало подумать, что он скажет Хасану, как попросит прощения за то, что так чудовищно погубил семью Линден и шкалу времени. Но ночь снова опустилась на него и на пустыню, Хасан так и не пришел, и Николасу не оставалось ничего, кроме как подозревать, что он стоил миру двух жизней вместо одной.

 

На следующее утро на горизонте, словно солнце, вырос силуэт – далекое белое пятнышко, разраставшееся, пробираясь по холмам. Впервые за эти дни Николас почувствовал, как в нем что-то шевельнулось, пробуждая ту его часть, которую он старательно загонял обратно, чтобы не задохнуться. Хасан. Наконец-то.
За первым конем следовал еще один. Николас не мог отвести от него взгляд, и прошло немало времени, прежде чем он сморгнул, прикрывая глаза от солнечного марева, и понял, что едущий к нему всадник не мужчина, а женщина.
Женщина с волосами, словно бы сотканными из золота. Его сердце бешено забилось в груди, воюя с неверием. Этта. Это был не мираж, он слышал храп лошадей, чувствовал запах пенящегося на них пота, только…
Всадник неуклонно приближался; теперь Николас видел, что лицо было загорелым, но слегка тронутым возрастом, затененным опытом. Глаза, следящие за ним из-под платка, оказались острыми, вырезанными из алмазов, а не из неба. Женщина обшарила взглядом пустоту вокруг него, посмотрела на второй этаж гробницы, и в его голове развернулось понимание.
Роуз.
Это была Роуз… Роуз, которую знала Этта, которая вырастила ее. Каким-то невообразимым образом она оказалась здесь; его сердце разрывалось снова и снова. Она сбежала от людей Айронвуда. В одиночестве пересекла пустыню. А теперь…
Это была та же самая молодая женщина, которая со смертельной точностью бросила нож на базаре… годами обманывала Айронвудов с их невообразимыми деньгами и ресурсами. Он одновременно восхищался и злился, что она прожила целую жизнь, находясь в такой опасности.
Должно быть, она гнала по пустыне почти так же быстро, как и он.
И все зря.
Слишком поздно.
Он смотрел, сжав в руках сережку, как она подъезжала с уверенным видом. Одетая по-мужски, на лошади ничего, кроме самого необходимого, она выглядела непотопляемой, бойцом, и он уважал ее за это, особенно когда она выхватила из кобуры пистолет и направила на него.
Хотел бы я, чтобы вы…
Юноша медленно поднялся, чтобы не спугнуть ее, не в силах заставить себя говорить. Беглого взгляда на базаре и даже фотографии оказалось недостаточно, чтобы по достоинству оценить ее сходство с дочерью. Она отличалась холодной, сдержанной красотой, черты лица заострились от возраста. Этта же, словно первый весенний цветок, поражала сразу все органы чувств. Его ладони немного дрожали, когда он поднял руки вверх и шагнул вперед.
Слова Роуз прорезали воздух:
– Ближе не подходи.
Он остановился, где стоял, руки ломило от незначительного усилия, которое потребовалось, чтобы держать их над головой. Нужно подходить к нему осторожно – ее опасения были ему вполне понятны.
Роуз спешилась с отточенной легкостью. Когда она оглядела его, Николасу захотелось упасть на колени и умолять о прощении.
– Я ищу девушку, – начала она.
– Этту, – он едва сумел выдавить из себя имя.
Женщина прищурилась:
– Где она?
Николас сглотнул, пытаясь прочистить истерзанное, пересохшее горло:
– Ушла.
Юноша впервые произнес это слово вслух, и оно тут же обрело постоянство; затвердело так, что он подавился им.
– Она воспользовалась астролябией? – Глаза Роуз в самом деле расширились или виной тому игра света? – Не уничтожила ее?
Николас покачал головой:
– Астролябию забрали Айронвуд и двое Тернов.
На ее лице всколыхнулись эмоции, недоверие переросло в ярость, потом – в отчаяние. Они утихли так же быстро, как и разгорелись: чувства снова спрятались за стальными глазами и поджатыми губами.
– Расскажи мне, как это произошло.
Превозмогая боль в пересохшем горле, он попытался восполнить те части истории, которые она не знала. Роуз впитывала его слова, вбирала их, пока не возникло ощущение, что она вот-вот лопнет.
– Как вы сбежали? – спросил он. – Этта страшилась за вашу жизнь.
– Ты вправду думаешь, что я не способна улизнуть от парочки Айронвудов? – Роуз покачала головой. – Я сбежала в первую же ночь, но не могла прийти раньше, рискуя столкнуться с самой собой.
– Она пыталась поговорить с вами на суке, – внезапно снова разозлившись, сказал он. – Но вместо того, чтобы выслушать, вы на нее напали.
– Это была я двадцать лет назад. Я несколько месяцев бегала от Айронвудов и Тернов и не могла никому доверять, – объяснила Роуз, наконец опуская пистолет. – Я поняла, кто это, позже, когда Этта начала подрастать.
Что на такое ответишь?
– Почему вы с самого начала не рассказали ей правду? О настоящей семье… о ее способностях?
Ее лицо натянулось, и он задумался, не коснулся ли он запретной темы? Но тут она ответила:
– Чтобы выполнить это задание так, как я задумала, Этта должна была быть чистым листом.
«Я задумала?» – отшатнулся Николас; осознание, гудя, затянулось на загривке.
– Я не должна была ее обучать, – объяснила Роуз. – Иначе это повлияло бы на ее выбор. Я встретила путешественника… в будущем еще более далеком, чем мы жили. Он предупредил меня, что произойдет, если я ничего не изменю. Если Этта не уничтожит астролябию.
Господи.
– Кто это был?
– Мне нет резона тебе об этом рассказывать, – ответила Роуз. – Мне нет нужды перед тобой оправдываться. Все, что я сделала… все, что должна была сделать, я сделала, чтобы убедиться, что Этта сможет путешествовать и будет знать, как найти астролябию. Как это произошло? Все было спланировано… Все… все должно было произойти, как должно было произойти, чтобы спасти нас от этого будущего. Я пожертвовала всем, уничтожила все препятствия… – Она судорожно выдохнула, рука женщины сжалась в кулак возле сердца. – Элис… она… я бы не зашла так далеко, если бы знала, чем все закончится. А теперь Элис…
Николас выпрямился; ее слова, словно яд, заструились по его венам.
– Элис. Так это были вы? Не один из Айронвудов, как думала Этта, а вы? – Слова выстрелили из него, и он увидел неприкрытую боль на лице женщины, пусть только на мгновение. – Ту, которая называла вас Рози… которая всю жизнь защищала… Вы убили единственного человека, который по-настоящему заботился о вашей дочери!
Этту бы уничтожило это признание, просто разорвало. Он был благодарен, всего на секунду, что ее здесь нет, что она не услышала разоблачения той, кого так нежно любила.
Глаза Роуз вспыхнули яростью:
– Это и значит быть путешественником – делать невозможный выбор, служить миру, а не себе. Теперь Айронвуд порвет будущее в клочья, ты понимаешь? Путешественник предупредил меня об этом, о войне, не похожей ни на одну, которые мы видели, о долгах и договорах, которые Сайрус призовет исполнить сильных мира сего. Этта должна была отправиться в путешествие. Она нужна миру – самому времени, – чтобы уничтожить астролябию. И если я должна оправдываться перед тобой или как-то еще объяснять свои мотивы, то ты недостоин того, что мы можем сделать.
Как у нее только язык поворачивался оправдывать убийство родных? Пожилой женщины, которую ее дочь любила больше всего на свете? Он понимал, как важно защищать шкалу времени, удерживая Айронвуда от еще большей власти, но этот обман… убийство любимого человека, откровенное манипулирование дочерью, приведшее к ее смерти… все это наталкивало на мысль, что по ее венам струится ледяная вода. Даже сейчас было что-то… раздражающе спокойное… в ее манере говорить, и он слишком долго сдерживал гнев, чтобы остановиться.
– Как можно с таким бессердечием относиться к жизни собственной дочери?
Роуз одарила юношу злобным взглядом:
– Могу заверить тебя, что это не так.
– Она… она ушла навсегда, а вы стоите тут и говорите о ней, словно… словно вас волнует только то, принесет ли она вам пользу… – Он едва выдавливал из себя слова. – Почему… почему…
– Ушла навсегда? – резко оборвала его Роуз. – Расскажи мне, что произошло.
Николас кое-как рассказал. Все до последнего мучительного слова. И теперь не решался посмотреть женщине в глаза.
– Когда путешественники умирают, они не исчезают, – нахмурившись, проговорила Роуз, проводя рукой по боку своей лошади. – Если бы она умерла, проход в Дамаске обрушился бы от всплеска энергии, высвободившейся, когда время приняло бы во внимание ее неестественное присутствие здесь. Но это не так… в противном случае не прошла бы я.
Сердце Николаса так быстро забилось, что он задохнулся от боли:
– Это не… так?
– Как по мне, так она попала в складку… все, что ты услышал, или почувствовал, или увидел, было время, которое потянулось осиротить ее, когда в силу вступила новая временная шкала. Только путешественник может влиять на такие изменения – эти стражи, Терны, были путешественниками, не так ли?
Он кивнул. Если они в самом деле сели на хвост Софии, когда она следовала за Эттой с Николасом, то кем же еще им быть.
– Значит, это их присутствие спровоцировало изменение, – сказала Роуз. – Они не должны были быть частью исходного события – версии, в которой астролябию уничтожают.
– Почему временная шкала не изменилась немедленно, когда другие забрали астролябию? – спросил Николас.
– Потому что все еще оставался шанс, что она могла бы оказаться уничтоженной, и время бы наилучшим образом подкорректировало себя, сглаживая остальные неровности на временной шкале, вызванные их присутствием, – объяснила Роуз.
Николас не понимал, как такое возможно, разве что София пошла с Тернами, чтобы уничтожить астролябию, или был шанс, что она повредится или потеряется по пути в Дамаск.
– Если путешественник, предупреждавший меня, прав, изменения временной шкалы будут катастрофическими, – сказала Роуз. – Мы должны подготовиться к этому.
– А что все это значит для Этты?
– Ее отбросило в последнее событие, общее для всех шкал, перед тем как временная шкала изменилась.
– Почему это не коснулось вас? Почему не отбросило меня?
– Потому что мы оба родились до последнего общего года, – ответила она.
Николас потряс головой, пытаясь избавиться от этой тщетной надежды:
– Но… то же самое произошло с моим братом, когда он погиб… упал навстречу смерти.
Одна из бровей Роуз снова выгнулась:
– Тогда, возможно, он тоже выжил, хотя ты этого и не понял.
Выжил.
Николас не плакал с детства и не мог вспомнить, как это делается, но подозревал, что сейчас с ним происходит нечто подобное. Это казалось единственным объяснением давления, нараставшего внутри него, обрушившегося на него, словно волна. Его негромкая сила ошеломила юношу.
– Она не… – Слова дрожали, слетая с его губ. – Он не…
– Что касается Этты, думаю, она все еще жива. Рана, кажется, серьезная, но не смертельная, особенно если она может обратиться за помощью, – сказала она. – Большего сказать не могу.
– Поможете мне ее найти? – спросил он. – Как? Где она?
Выражение ее лица заострилось, она явно оценивала его:
– Кто ты ей?
– Тот, кто всегда будет ее защищать, – ответил он. – Тот, кто проводит ее до дома.
Роуз слегка улыбнулась, так по Эттиному, что ему пришлось прижать руки к боку, чтобы они не дрожали.
– Как тебя зовут?
– Николас. Николас Картер. – Несмотря на отвращение и ярость, он заставил себя коротко поклониться: – К вашим услугам, мэм.
С ее лица будто бы скололась часть льда, когда она снова ему улыбнулась:
– Боже, ты серьезно.
– Особенно в этом, – кивнул он. – С благодарностью приму любую помощь… пожалуйста, я только хотел…
Женщина выставила руку:
– Если бы я могла указать тебе, где искать, указала бы. Единственное, что нам осталось, – это исправить то малюсенькое событие, что заставило временную шкалу измениться – вероятно, попадание астролябии в руки Айронвудов, – и искать признаки той точки, куда временная шкала могла выбросить Этту. Я могу помочь со вторым, но могу ли доверить тебе первое? Думаю, ты знаешь, где начать поиски.
– Этого будет достаточно, чтобы вырвать астролябию из рук Айронвуда? – спросил Николас.
– Только если ты доберешься до нее, прежде чем они ее используют, – уточнила она. – Скажи мне, сразу и навсегда, что можешь сделать это… иначе ты просто зря тратишь мое время.
– Я найду астролябию, – быстро ответил юноша. Так или иначе… София должна была ошибиться, оставив небольшой след, который он мог разнюхать и взять. – Спасибо.
Роуз вскочила на спину своей лошади:
– На этом и расстанемся.
– Как мне передать вам сообщение? – спросил он. – Когда я найду астролябию, как узнаю, где начинать искать саму Этту? Она ведь не появится в этом времени?
– Конечно нет, – ответила Роуз, отвязывая второго коня и бросая Николасу поводья. Прикинув, что у него нет ни сумок, ни припасов, она с недовольным лицом отвязала один из своих седельных вьюков и тоже передала ему. Его гордость была уязвлена, но Николас все равно встал прямее.
– Мне нужно вернуться в мое настоящее, – сказала Роуз, – или, по крайней мере, в Эттино настоящее, чтобы увидеть, какие события сместились, и оттуда я постараюсь найти последнее общее событие для старой и новой шкал времени. Сможешь найти меня в Нассау в 1776 году в… скажем, через неделю?
В том, чтобы вернуться в 1776 год теми же проходами, через которые проходили они с Эттой, не было ничего невозможного, но, учитывая время, которое придется затратить на путешествие до острова из Нью-Йорка… Он сглотнул разочарование:
– Лучше бы через месяц.
Если он сам не найдет ее раньше.
«Я расскажу Этте правду, – подумал Николас, – о том, что натворила ее мать». И, вероятно, в процессе снова разрушит ее мир. Но она имела право знать. Она должна стать капитаном своей жизни – не пассажиром, в угоду матери.
Роуз кивнула в знак согласия, поворачивая свою лошадь обратно к городу.
– Ты должен еще кое-что знать. У меня есть ощущение, что не только мы ее ищем.
– Знаю, – ответил Николас. – Если София не принесет ему астролябию, Айронвуд подумает, что Этта убежала с нею.
– И это верно, – согласилась Роуз. – Но я говорила о Тернах. Их главарь, Генри Хемлок, может снова попытаться ее найти.
Боже… на мгновение все потускнело.
– Понимаю.
На лице Роуз вспыхнула грустная улыбка:
– Сомневаюсь. Он – могущественный игрок, гораздо богаче и хитрее, чем ты, вероятно, считаешь. А еще он ее отец.
Все мысли улетучились у него из головы, разлетевшись по ветру.
– Удачи, Николас Картер. Не смей меня разочаровывать! – крикнула она через плечо. – Увидимся через месяц. Нассау – таверна «Три короны».
Николас кивнул, сжимая поводья, глядя, как она пинками поднимает свою потрепанную лошадь в легкий галоп, а потом – в карьер. Он подождал, пока она окажется вне поля зрения, прежде чем сдерживаемый воздух хлынул из его легких, и он упал на четвереньки. С его лица капали пот и слезы, и он дрожал, кашлял, смеялся, прижимаясь лбом к земле, пытаясь совладать с разбушевавшимся внутри вихрем.
– Ты жива, – прохрипел он. – Ты жива.
Они оба? И Джулиан, и Этта? Он едва мог постичь надежду, полыхающую у него внутри, обхватившую его спину, словно парус. Если Джулиан тоже всего лишь потерялся, его нужно просто найти.
Оставленная Роуз лошадь смотрела на него с выражением невозмутимого безразличия. Юноша двинулся к ней, протягивая руку, пока животное не успокоилось настолько, чтобы уткнуться носом ему в ладонь. Николас пробежал рукой по ее длинному носу, поглаживая темную шерсть, мысли освобождались от сковывающего их льда.
Этта жива, но не в безопасности. Сейчас у нее никого и ничего не было… она оказалась совсем одна.
Ненадолго.
Он вскарабкался в седло, чувствуя, как решимость вздымается в нем океанской волной. Сперва, правда, нужно довести измученное создание до оазиса и дать ему отдохнуть и напиться, прежде чем отправляться на поиски Хасана. Тот может знать о других проходах в этой эпохе, а оттуда… Что ж, будем решать проблемы по мере их поступления.
Николас только вышел из-за холмов, когда заметил еще одного всадника, петляющего в руинах разрушенного города. Его красное одеяние ни с чем не перепутаешь, даже на расстоянии, и еще одна натянутая струна ослабла в его груди, больше не напоминавшей тугой барабан.
– Хасан! – крикнул Николас. Ветер помог ему, донеся его голос до знакомого всадника на незнакомой лошади.
– Баха’ар! – Судя по голосу, Хасан был так же взволнован встречей. Между ними оставалось всего несколько шагов, когда Хасан осознал, что Николас один.
– А где?.. – начал он, глаза расширились от ужаса.
– Она пропала, – быстро проговорил Николас, сжимая его руку. – Объясню по пути. Боюсь, мне снова придется злоупотребить твоей добротой, когда мы вернемся в Дамаск. Где ты был? Я подумал, что потерял тебя в пустыне.
– Мой друг, я тронут твоей заботой, – искренне проговорил Хасан. – После того как мы расстались, мне помогли трое бедуинов.
Из того немногого, что Николас слышал от Хасана, он знал, что бедуины – кочевники с горячим норовом – жили семьями, довольствуясь скудными дарами земли под ногами. Сердить их не рекомендовалось. Если честно, Хасан советовал их избегать.
– Ты в порядке? – спросил Николас, снова его оглядывая. Хотя Хасан несколько приглушил свой веселый нрав, он казался целым и невредимым.
– Я весьма унижен добротой, которую они проявили, позволив мне взять одну из их лошадей, – сказал Хасан. – Мы должны как можно скорее ее вернуть.
– Да, конечно, – ответил Николас, поворачиваясь к дороге, ведущей к городу.
– Мой друг, это не все, – лукаво улыбнулся Хасан. – У них есть нечто, и думаю, ты захочешь предъявить свои права на это.

 

Племя бедуинов разбило временную стоянку на полпути между Пальмирой и Куриетайном, медленно двигаясь к древнему городу и оазису в его окрестностях.
В миле от кучки низких шатров Николаса с Хасаном встретило несколько мужчин, припустивших на верблюдах, поднимая пыльную бурю. Представление было впечатляющим и даже устрашающим. Эффективная демонстрация силы для защиты собственности.
Хасан выкрикнул приветствие и радостно улыбнулся, и воин, возглавлявший атаку, немедленно отплатил той же монетой. Николас покачал головой. Хасан заводил друзей везде, куда бы ни пришел. Он страдал хроническим добродушием, которое в Новой Англии сделало бы его посмешищем. Даже эти вооруженные до зубов воины не могли устоять перед ним.
Поначалу легкая и непринужденная приязнь, с ходу возникшая между Хасаном и Эттой, показалась ему нелепой и необъяснимой. Но у обоих был способ обезоружить собеседника, открыть двери в глухой стене, где на первый взгляд и дверей-то не было. Не обладая сам этим навыком, Николас, безусловно, им восхищался.
Их без промедления провели в лагерь, мужчины говорили друг с другом, не бросив ни одного любопытного взгляда в его сторону.
Естественно, Хасан расположил к себе это племя, прежде чем Николасу выпал шанс с ними встретиться.
Он сразу понял, почему Хасан заявил, что унижен ими. Прежде чем Николас успел спешиться, им преподнесли еду и напитки, представили женам и детям. Уважаемый старейшина – его одеяние казалось немного величественнее остальных – появился из самого большого шатра и поприветствовал их не просто тепло, как других, а с вежливым почтением, полагающимся почтенным гостям.
Только после того, как они приняли предложенное им гостеприимство и прошли ритуалы представлений и любезностей, шейх, как его называл Хасан, отвел их в шатер, стоящий недалеко от его собственного.
Все трое слегка пригнулись, входя в открытый шатер, и Николасу пришлось приложить сознательное усилие, чтобы не сбить тонкие деревянные опоры, поддерживающие ткань. Обстановка оказалась менее спартанской, чем он мог бы ожидать: землю устилали ковры и одеяла, по которым было разбросано множество подушек.
– Они бы хотели продолжить свой путь, – сказал Хасан, переводя речь шейха, – но боятся трогать ее… Предлагают нам отдохнуть до вечера, но, думаю, задерживать их дольше просто невежливо.
Николас кивнул в знак согласия. Начать с того, что это дело вообще не должно было никоим образом их коснуться. Он осторожно ступал по коврам к неподвижной фигурке, лежащей на спине в самом центре шатра. София.
Лицо было неузнаваемым, опухшим и багровым, словно слива. Она была обнажена до пояса, и три рваные колотые раны на теле, очевидно, сочились кровью через землистого цвета мазь и покрывающие их бинты. Защищая ее стыдливость, на девушку накинули тонкое одеяло.
– Они нашли ее в пустыне безо всего, кроме одежды, – шагая за ним, объяснил Хасан. – Считают, что ее ограбили, избили и оставили умирать. Что думаешь, баха’ар?
– Что она чертовски глупа, – пробормотал он. Годы подготовки должны были бы сделать ее гораздо осторожнее, но амбиции часто идут рука об руку с нетерпением, особенно если в них долго отказывают. – Есть ли другие… повреждения?
Хасан покачал головой:
– Женщины говорят, ее не тронули, не считая ран, которые ты видишь.
– И с ней никого не было? Никаких других тел?
– Никаких.
Значит, астролябия все еще оставалась у путешественников, бросивших по какой-то причине Софию на верную смерть. Пока астролябия не попала в руки Айронвуда, Терны были равно опасны, равно мечтая довести до конца свои собственные планы. Астролябии, перешедшей в их распоряжение, было достаточно, чтобы изменить временную шкалу, лишить Этты ее эпохи… серьезно изменить ткань времени.
Достаточно ли найти и уничтожить астролябию, чтобы восстановить мир, каким Этта его знала? Николас не был уверен, но надо же с чего-то начать. Его охватила уверенность, когда он сделал еще один шаг к девушке. Он может это сделать – по суше, по морю, через горы, по долинам, – он может отследить Тернов, заполучить астролябию и найти Этту.
А теперь у него под боком нарисовался нежданный-негаданный ресурс.
София мучительно захрипела, втягивая следующий вдох. Один ее глаз так распух, что веки казались запечатанными. Николас удивился бы, если бы его удалось сохранить. Другой чуть приоткрылся, глядя на юношу с привычным презрением.
Придет время – не сейчас, даже не в ближайшие дни, но скоро, – когда София ответит за все, что натворила.
Но сейчас она нужнее Николасу живой, чем представшей перед Создателем.
– Выглядишь живенько, – сказал он. – А у нас тут намечается путешествие.
Назад: 21
Дальше: Благодарности